И сын на самом деле занимал почти все мысли Ялли, кроме заботы о княжестве.
К двенадцати годам Дан на голову перерос Ялли и для него наступила пора обучаться управлению княжеством, которое в грядущем должно было перейти к нему, но он не испытывал к этому охоты. Ему больше нравилось подолгу рисовать или проводить время в саду со своими друзьями, которые были приставлены к нему княгиней-матерью. Обучался он весьма неохотно, как бы заставляя себя.
— Когда ему коснётся править княжеством, он справится, — утешала себя Ялли. — Я ведь тоже не обучалась править и я женщина, а пришлось — и я сумела. Так неужели это не получится у мужчины, тем более, у сына бога?
Дан превращался в юношу и Ялли всё больше задумывалась о том, что однажды для него наступит пора жениться. Она была матерью единственного ребёнка, которого обожала и это поневоле сделало её придирчивой к будущим невесткам, которых ещё и не было в помине. Она начала критически относиться к молодым девушкам, примеряя то одну, то другую на роль будущей жены своего сына — и все отбраковывались, как негодные.
Эльга то и дело мечтала вслух о том, что неплохо было бы выдать замуж за Дана её дочь Тамину. Но Ялли только помалкивала в ответ. Она любила сестру, но брак сына с племянницей Таминой не улыбался ей. Дочь Эльги чисто внешне уродилась не в мать, а в одного из красивых любовников той: девочки росла хорошенькой, у неё были тёмные волосы и глаза, от матери ей достались разве что полные губы, но они напоминали пышные ягоды и не были такими тяжёлыми и грубыми, как у Эльги. Чисто внешне девочка была, бесспорно, хороша, но её характер оставлял желать лучшего. Она была слишком своевольна, с трудом поддавалась воспитанию, хотя Эльга держала её в большой строгости и за малейшее неповиновение порола так, что розги оглушительно свистели в воздухе, да и рукой могла ударить так, что девчонка кубарем летела через голову. Однако, материнские колотушки шли ей не в прок, девчонка становилась только более хитрой и изворотливой и эти качества в племяннице не восхищали Ялли.
По счастью, Дан так же не испытывал никакого интереса к Тамине, которая была младше его на несколько лет и всё ещё пребывала в поре детства. Да и Тамина не проявляла симпатий к двоюродному братцу, которого считала странным из-за его пристрастия к рисованию.
И ещё Дан часто бывал в новоотстроенном храме Светоносного. В этом храме было всего несколько жрецов, следивших за чистотой и за тем, не требовалось ли в нём что-нибудь починить или отреставрировать. В отличие от других храмов, в этом не пели гимны богам, не совершали определённых ритуалов, жрецы не проводили никаких религиозных процессий, не существовало даже никаких молитв некоему абстрактному Несомому Свету. В храм просто приходили те, кто желал это сделать и молились своими словами. Чаще всего это были люди в депрессии или опечаленные невзгодами. Но, помолившись в этом храме импровизированными молитвами, почти все ощущали какое-то облегчение и обретали надежду даже в том случае, если её и быть не могло.
Дан не молился — он просто находился в этом храме. А иногда он рисовал что-то на каменном полу перед алтарём и никто не смел этого ему запретить. Его самого воспринимали кем-то вроде хозяина этого храма. И никто не имел права помыть пол, пока на это не получал разрешение Дана.
Сама Ялли наведывалась в этот храм, чтобы посмотреть рисунки сына. И однажды одна из картин сильно поразила её.
К тому времени Дану исполнилось шестнадцать лет. И на такой же возраст выглядела сама Ялли. Дар бога деревьев, данный ей когда-то действовал в её теле — она совершенно не старела и не выглядела матерью сына-юноши. Внешне она сама была юной девушкой, разве что в глазах её царила усталость человека, немало повидавшего на своём веку. Она всё так же была похожа на красивую куклу и так же были бледны её щёки, навсегда утратившие румянец с тех пор, как её оставил бог деревьев.
Многим была непонятна удивительная моложавость княгини Шабоны. Такое чудо приписывали тому, что она являлась матерью сына бога, а кое-кто считал, что это — результат её воздержания. Слуги княгини знали точно, что после смерти князя Каруна у княгини так и не было любовников. Один, правда, заходил её в спальную, но, кажется, так и не разделил с ней постель, упав горлом на нож, которым чистил апельсин — так говорила сама княгиня… Другой также бывал в её спальной, но она слишком быстро прогнала его оттуда. И с тех пор княгиня не зналась ни с одним мужчиной.
Ялли никому ничего не объясняла, почему ей не желанен никто из мужчин. Она просто загружала себя заботами о княжестве и сыне — и тема любви была у неё закрыта совершенно.
И ещё её заботили рисунки сына. Она знала, что они не могли быть обычными.
И вот однажды, войдя в храм Светоносного вместе с Эльгой, она увидела своего сына сидящим на каменном полу и склонившимся над очередной картиной.
На картине был изображён странный мир — он был весь белый и домики из брёвен были покрыты белым налётом. На Фаранаке с её мягким климатом никогда не шёл снег, его видели только в книгах на картинках и Ялли не сразу поняла, что на картине Дана изображён именно снег — глубокие сугробы, толстые его слои, осевшие на крышах домов. Домики окружали хвойные деревья. На картине также присутствовали люди — одеты в серые и тёмные одежды. А в центре самой картины, на крыльце одного из бревенчатых домов стояла высокая женщина в одной длинной холщовой рубашке, державшая на вытянутых руках нечто безобразное: тощее маленькое существо с куриными ножками и ручками, перепачканное кровью. Лицо женщины было искажено от дикой ярости и гнева, глаза безумно выпучены, рот раскрыт, она явно что-то кричала.
— Что же это может быть? — удивлённо проговорила Ялли. — Какое страшное лицо у этой женщины! О чём она вопит?
— Она требует, чтобы окружающие развели костёр, на котором она могла бы сжечь ребёнка, которого только что родила, — бесстрастно ответил Дан.
Эльга вздрогнула и по лицу её побежали судороги; Ялли же не могла совершенно сдержать своего ужаса, всё тело её затряслось и она сжала свои щёки ладонями:
— Сжечь своего ребёнка?! — воскликнула она. — Да у неё нет сердца! Ни разу в жизни не видела такую мать, что хотела бы убить того, кого родила! Как она может такого желать!
— Но ты же видишь, что это за ребёнок, мама. Посмотри: это же настоящее чудовище.
— Ну и что? Ведь ты тоже родился у меня необычным, мало чем отличался по виду от сучковатого полена, но я же любила тебя! Я всегда очень любила тебя! Так почему у этой женщины нет чувств к своему ребёнку, пусть даже такому?
— Хочешь, спроси у неё самой. Она до сих пор жива.
— До сих пор жива? А давно это произошло, когда она родила чудовище и пыталась его сжечь?
— Давно. Столько не живут обычные люди. Но ведь она теперь дерево.
— Как — дерево?
Дан поднялся с пола и вытер руки, перепачканные цветными мелками, о полотенце.
— Это произошло ещё во времена, когда демоны не были пленены стихиями и повелевали ими, — пояснил он. — Эта женщина продала душу демону деревьев Нэгогу и он прибрал её на остров Плачущих Деревьев, когда срок истёк и настала ей пора платить по счетам.
Ялли и Эльга удивлённо переглянулись. От своего отца они слышали об этом острове, который мореплаватели обходили стороной. Там находились плакучие ивы и почва вокруг них была покрыта белой солью — деревья плакали не водой, а самыми настоящими человеческими слезами. В них томились души, что были проданы Нэгогу. Говорили, что их страдания давали дополнительную энергию самому Нэгогу.
— Что ж, поделом ей! — жёстко произнесла Ялли. — Матери, что желала сжечь своего ребёнка самое место в таком аду!
Эльга кивнула в знак согласия с ней.
Но Дан сокрушённо покачал головой.
— Лучше было бы, если бы ты пожелала ей освобождения, — промолвил он. — Простила её. Ты же сама прежде, в предыдущих жизнях совершала ещё худшие поступки.
Ялли с досадой всплеснула руками: