Тишина в комнате не была гнетущей. Она была притворно расслабленной.
Гермиона присела на другую сторону кровати, смиренно ожидая пробуждения мужа.
В какой-то момент дверь в комнату приоткрылась, и показалось детское личико с взлохмаченными рыжими волосами. Гермиона приложила палец к губам, прося дочку соблюдать тишину, а Рози шкодливо хихикнула и зашептала так громко, как умеют только дети:
— Мам, можно мы все пойдем на улицу с Колином?
Гермиона кивнула и одними губами тихо проговорила успевшей резко скрыться за дверью дочке:
— Только оденьтесь тепло!
Скорее всего, её не услышали.
Зато Рон зашевелился и мотнул головой на подушке, сонно разлепляя глаза.
Гермиона внутренне напрягалась, неосознанно вытягиваясь в прямую несгибаемую линию, и впилась острым взглядом в веснушчатое лицо.
Рон растерянно оглядел комнату, будто отходил от глубокого наркоза, а затем его блуждающий взгляд уцепился за Гермиону.
Секунда. Вторая.
Понимание озаряет голубые глаза.
Боль падает в радужки, как брошенный камушек - в нетронутую водную гладь озера. Уизли хмурится.
Обманчивое ощущение, что гриффиндорку поддерживают и обнимают за спиной чьи-то незримые тёплые руки, придало смелости произнести следующие слова достаточно твёрдым голосом:
— Рон. Нам надо поговорить.
Её муж приподнялся на локтях, откашлялся и сел на кровати так, чтобы опираться спиной о деревянное изголовье.
Гермиона с замиранием сердца ждала ответа от Рона, но тот не спешил говорить. Вместо этого он отрешенно смотрел на пейзаж волшебной картины, висящей на стене напротив.
Девушка нервно вцепилась в рукав своего свитера, пробуравив ногтем дыру между стяжков. Всё своё внимание она сосредоточила в этом бездумном и лишенном всякого смысла действии, которое Гермиона повторяла и повторяла, то вынимая палец, то вновь проделывая варварскую дыру в своем рукаве, пока, наконец, Рон убийственно тихо не произнес:
— Да. Давай.
Его скрипучий голос разрезал пространство, но миссис Уизли удалось удержать нейтральное выражение на лице и отмести любые эмоции. «Не сейчас, Гермиона!» - приказала она самой себе, выбрав себе в качестве объекта одиноко стоящий в углу стул вместо бледного лица супруга.
Так будет легче сказать то, что она собиралась озвучить.
— Рон… - она набрала в грудь побольше воздуха и проговорила медленно и с расстановкой, аккуратно подбирая слова. - Мне кажется, что нам будет проще, если мы… разойдемся. Мы перестанем причинять друг другу боль.
— Ты хотела сказать «ты»?
Гермиона непонимающе глянула на мужа, словно он поставил ей подножку. Но тот, видимо, уловив боковым зрением движение, вымученно пояснил, продолжив буравить тяжелым взглядом осенний пейзаж на картине:
— Ты хотела сказать, что ты перестанешь причинять боль?
Рон развернулся к ней, и лицо его словно свело судорогой от невыносимой горечи, которой неосознанно были отравлены произнесенные слова.
Первой реакцией было взбунтоваться, защитить себя, но Гермиона достаточно быстро осознала всю степень своей эгоистичной жажды переложить ответственность на Рона. Хотя во всем виновата исключительно она.
Это не Рон заставлял её выходить за себя после того, как она, абсолютно бесстыжим образом, переспала с Малфоем. Дважды.
Это не Рон заставил её мучиться годами от чувства вины.
Это всё делала она сама. По собственной воле.
— Да. Ты прав. Тогда я перестану причинять тебе боль.
Рон долгих секунд пятнадцать вглядывался в её лицо, стараясь найти в её замурованных под непроницаемой маской чертах что-то. Но, очевидно, не найдя того, что искал, мужчина отвернулся, уставившись невидящим взглядом прямо перед собой.
Это молчание было живым. Оно говорило. Оно перетекало из одного состояния в другое. Нарушать его брошенными впопыхах словами не хотелось. Оправдываться - тоже.
— Знаешь, мне даже сейчас не верится, что это происходит с нами, - глухо проговорил Рон, и голос его звучал как-то иначе, словно был записан на пластинку и теперь скрипел из старинного патефона.
Гермиона предпочла разглядывать свои руки, пока в тон мужу, едва слышно проговаривала:
— Мне тоже, Рон. Но… это уже произошло.
Матрас скрипнул, а Гермиона краем глаза заметила, что Рон развернул корпус в её сторону:
— Ты хочешь сказать, что точно ничего нельзя сделать? Ты… не хочешь?
Мерлин, кто бы знал, как тяжело ей было оторвать взгляд от своих пальцев и переместить его на лицо Рона, чтобы увидеть, как в морских глазах гаснет и умирает последний огонёк надежды, после следующих слов: