— Ну, ты хоть счастлива? Всё хорошо у тебя?
— Забини, я повторю: чего ты хочешь? Говори напрямую, или я ухожу, - мертвецки холодно и безапелляционно отрезала Гермиона, вновь отпивая сливочное пиво из бокала. Почему она всё ещё здесь? Почему насилует себя этим «общением»? Ответ, к сожалению, быстро возник в голове.
Я заслужила.
Блейз вдумчиво рассматривал её. Словно сканировал, собирая данные в отдельную папочку в своем мозге. Затем доверительно наклонился вперед, словно собираясь поделиться секретом, и прошептал:
— Просто хотел сказать тебе одну вещь: я тебя глубоко презираю.
— Это всё?
— Нет. Я хотел бы много чего тебе сказать, но мне не позволяет воспитание.
Гермиона сухо кивнула, словно слушала отчет подчиненных о проделанной работе. Она не чувствовала ни-че-го, за исключением солидарности с Блейзом Забини.
«Ты не одинок в этом. Я тоже себя презираю».
Гермиона вздохнула и, глядя точно в горящие праведным огнём глаза мулата, механическим голосом неумолимо произнесла:
— В таком случае, считаю, наша беседа исчерпала себя.
Забини неверяще смотрел на неё, покачивая головой из стороны в сторону. Словно видел её в первый раз. Гермиона хладнокровно взирала на него в ответ.
— Ты… Ты вообще человек?
«Я в ахере с тебя, Грейнджер» - сию же секунду всплыло в сознании побелевшее лицо с выступающими скулами. Гермиона сжала зубы и невесело произнесла, скользнув потяжелевшим взглядом по застывшему лицу слизеринца:
— К сожалению, да.
Гриффиндорка звучно поднялась со своего места, поправляя пиджак. Её отрешенный взгляд скользнул по Забини, она кивнула в прощальном жесте, и обогнула стол, направляясь к выходу. Подойдя к бару, она достала необходимую сумму и расплатилась, растягивая губы в кукольно-деликатной улыбке, не затрагивающей глаз.
После этого события придётся искать новое место для её свиданий с собой. Таинство окончательно разрушено.
Выйдя на морозный воздух, Гермиона быстро глянула на наручные часы, прикидывая, что у неё осталось ещё примерно двадцать минут до того, как нужно аппарировать в их семейный дом, который они отстроили недалеко от Норы.
— Подожди! Грейнджер! - запыхавшись, на улицу в расстёгнутом белоснежном пальто выскочил Блейз Забини. - Не аппарируй!
Гермиона вмиг собралась, пряча смятение глубоко в душе, и настороженно оглядела слизеринца, незаметно сжимая палочку в кармане своего терракотового пальто.
— Чего тебе, Забини? Не всё сказал? - её голос дрогнул, сорвавшись на октаву выше. - Говори, я готова. Давай.
Она смиренно повернулась в его сторону, обречённо глядя на слизеринца. Но тот не выглядел так, что планировал её уязвить. Наоборот: дикое отчаяние сквозило в его позе, в том, как он потер шею своей рукой, решаясь произнести то, ради чего выбежал на мороз.
— Чтобы избежать серьёзных последствий, чары должен разрушить тот, кто их сотворил. Ты же знаешь? - его брови сложились домиком, а в голосе прозвенели умоляющие нотки.
Внутри у Гермионы что-то беспощадно трескалось, шипело и ломалось, подобно земной коре. Настоящее землетрясение. Но лицо её оставалось нечитаемым, сотканным из воска.
— Знаю.
— Пожалуйста, - практически зашептал Блейз, заламывая брови. - Сними заклятие.
Это было невыносимо. Таким ужасным монстром она ещё себя не чувствовала. Гермиона прикрыла глаза, не в силах смотреть в эту искренность, волнами исходящую от Блейза, и по слогам проговорила заготовленный ответ:
— Я не могу этого сделать. Прости.
— Блять! Да почему? - срывающимся голосом, почти крича. Забини прожигал её взглядом. - Если переживаешь за себя, то будь уверена, с тобой всё будет нормально. Драко импульсивен, но он не причинит тебе вреда.
«Как же!» - саркастично прошипел внутренний голосок. Гермиона открыла глаза и сурово произнесла:
— Ты, видимо, многого не знаешь о своем друге.
Мозг кричал ей, что на этом надо сворачивать разговор и уходить, но ноги будто вросли в снежную брусчатку. Блейз переменился в лице и поджал губы. Его тело вздрогнуло, по-видимому, от ледяного ветра. Он спрятал ладони в карманы пальто и кивнул на заведение:
— Давай вернёмся назад и поговорим спокойно. Пожалуйста.
Гермиона заранее знала, что она не сможет отказать. Сейчас она была собой. С той тяжестью, беспросветной болью, занимающей бóльшую часть её естества. Могла не притворяться счастливой еще двадцать минут. И, наконец, могла поговорить о терзающей её тайне.
Спустя грёбаные пять лет.
Она обреченно выдохнула и направилась в сторону ресторана, на ходу бросив:
— У меня двадцать минут.
***
Салаты, заказанные Забини чисто для проявления ресторанного этикета, стояли девственно нетронутыми. Впрочем, как и недопитые Гермионой пинты сладкого пива.