— Скоро вернусь, — шепчу я, показывая Рису свои руки. Он снова напрягается, но я не задерживаюсь. Открыв дверь в туалет, я подхожу к раковине и смываю грязь и кровь с ладоней, локтей и коленей, после чего возвращаюсь к Рису.
Провожу пальцами по ободку чашки. От горячего напитка поднимается пар. Я перевожу взгляд на Риса, который осматривает кофейню с таким презрением, что от него покалывает кожу. Проглотив ком в горле, я спрашиваю:
— Что бы ты сказал ему? Своему отцу?
Он поворачивается ко мне.
— Что я его ненавижу. Что я очень хотел бы, чтобы он никогда не появлялся. Что было бы лучше, если бы вместо меня умер он.
Я качаю головой и снова спрашиваю:
— Что бы ты сказал своему отцу?
С минуту пристально изучая меня, Рис расслабляется, и его гнев уходит, когда он понимает, что я говорю не о кровном отце. Я спрашиваю о настоящем папе. О том, который был с ним рядом каждый день, пока Рис взрослел. О том, кто учил его ездить на велосипеде и водить машину. О том, кто ходил на его спортивные матчи и забирал домой, когда тот был настолько пьян или под кайфом, что был не в состоянии самостоятельно передвигаться.
— Так много всего, — с трудом выдавливает Рис, проводя рукой по волосам.
Дотянувшись до сумки, я достаю маленький диктофон. Обычно я использую его, чтобы поговорить о маме, и называю его голосовым дневником. Быстрым движением я вставляю в него чистую кассету и двигаю по столу.
Сегодня он для Риса.
Он с любопытством приподнимает бровь, глядя на устройство, а затем встречается взглядом со мной.
— Скажи ему, — шепчу я.
— Живые не могут меня слышать, Джайдин.
На этот раз бровь приподнимаю я.
— Кроме тебя, но ты особенная, — подмигивает он мне.
Мое лицо тут же вспыхивает, окрашиваясь румянцем, а губы растягиваются в улыбке, хотя я изо всех сил сжимаю их, чтобы скрыть тот эффект, который он на меня оказывает.
— В кино и телевизионных шоу это работает. Может, и мы попробуем?
Он хочет разубедить меня, но отчаянно желает, чтобы это сработало. Кончиками пальцев он с надеждой тянется к диктофону и забирает его. Не позволяя самому себя разубедить, Рис встает и выходит из кафе вслед за каким-то пожилым мужчиной.
Через несколько часов мы стоим перед домом в стиле ранчо. Когда Рис вернулся в кофейню, мы проверили диктофон, и, конечно, его голос был записан. Я не слушала само сообщение. Оно предназначалось не мне, а кое-кому, живущему в этом доме.
Рис кивает, что он готов, и я нажимаю на кнопку дверного звонка. Мы недолго ждем, и к двери подходит пожилой джентльмен.
— Мистер Винтерс?
— Да.
— Меня зовут Джайдин Эндрюс. Я подруга Риса. Можно войти?
Он в замешательстве сдвигает брови — ведь его сын умер больше года назад — но широко открывает дверь, позволяя мне войти. Дом чистый и очень стильный, оформленный в яркой цветовой гамме. Совсем не похож на дом моей матери. Он жестом приглашает меня присесть на диван, а сам усаживается в элегантное желтое с цветами кресло, так контрастирующее с его мужественной фигурой.
Я прочищаю горло, не зная с чего начать. Но поскольку я появилась на пороге, первое слово должно быть за мной.
— Рис говорит, что у меня есть дар, и я полагаю, что так и есть.
Рис кивает, чтобы я продолжала, но его отец, прищурив глаза, смотрит на меня недоверчивым взглядом.
— Я провела с Рисом прошедший день и очень хорошо узнала его. Он… Он оставил вам сообщение.
— Мой мальчик мертв… — начинает говорить он, но замолкает, когда замечает диктофон в моей руке. Мгновение он смотрит на меня, хмуря брови, словно решая, сумасшедшая я или нет. Ухоженными пальцами он берет диктофон, словно от ощущения его в руках все происходящее станет для него более реальным. Еще раз взглянув на меня, мистер Винтерс нажимает кнопку воспроизведения.
Тишину комнаты прорезает голос Риса.
— Папа? Хм, привет. Я не хотел, чтобы все вышло именно так, и, кажется, будучи мертвым, я не очень хорошо понимаю, как мне к тебе обращаться. Но мне жаль. Мне так жаль, папа. — Голос Риса дрожит, в нем слышны слезы. — Я хотел бы все вернуть. Все, что сказал. Все, что сделал. Это было глупо. Я был таким идиотом. Мне хочется все исправить, но… но я не могу, пап. Я не могу, и мне очень жаль. Просто знай, что я люблю тебя. Сару и маму тоже. Передай им это от меня, ладно? — Рис фыркает, слушая запись. — Прощай, пап. Прощай… — шепчет Рис, и на этом сообщение заканчивается.
— Мой мальчик, — плачет мистер Винтерс. — Мой мальчик. — Он сгибается пополам, крепко прижимая к себе мой диктофон.
Рис встает рядом с отцом и кладет ему руку на плечо.
— Я здесь, пап. — Огромный ком стоит у него в горле, потому что отец не может услышать его слов.
— Он здесь, мистер Винтерс.
Отец Риса поднимает голову — все еще сгорбленный, все еще плачущий — и его печальные глаза наполняются надеждой.
— Он здесь.
Мистер Винтерс кивает и отдает мне диктофон. Его взгляд блуждает по комнате, выискивая сына, но он никогда не сможет видеть его так, как я.
— Мне тоже очень жаль. — Ему требуется минута, чтобы взять себя в руки, после чего он добавляет: — Я люблю тебя, сынок.
Мы сидим в тишине, пока мистер Винтерс пытается прийти в себя. Хлопнув ладонями себя по бедрам, он встает и спрашивает:
— Хочешь увидеть комнату Риса?
На лице Риса возникает выражение шока, и я улыбаюсь.
— С удовольствием, — и с озорной ухмылкой смотрю на Риса. Он качает головой, но на его губах играет улыбка.
— Скорее всего, он не хотел бы, чтобы я кому-то показывал ее, но она ему больше не нужна.
Я следую за отцом Риса по коридору до закрытой двери. Он открывает ее — комната, словно жилая. Ни один предмет не поменял своего места, ничего не выброшено. Потерять сына — это одно. И совсем другое — потеря каждой части его жизни, всего того, кем он был. Я не упрекаю их за то, что они не хотят расставаться с его вещами. На самом деле, у меня голова идет кругом — они сохранили комнату точно в том виде, в каком ее оставил Рис.
Я вхожу. Провожу пальцами по комоду, останавливаясь на запечатанной пачке сигарет.
— Добро пожаловать к этому парню и его вредным привычкам. — Отец Риса смеется, но в глазах его по-прежнему стоят слезы. А потом добавляет дрожащим голосом: — Не стесняйся, бери, что захочешь. Я не знаю, как еще отблагодарить тебя за то, что принесла мне его последнее прощание. Настоящее прощание. Боже, та ночь была худшей в моей жизни. — Его голос срывается под натиском новой волны слез. — Извини меня. — Мистер Винтерс уходит, чтобы в очередной раз попытаться взять себя в руки, а я продолжаю осматривать комнату Риса.
— Значит, вот каким ты был?
Стены в комнате глубокого синего цвета, постельное белье подобрано в тон. Увидев небольшую тумбочку, я открываю ее и тут же хочу захлопнуть, но поднимаю руку, держа упаковку презервативов, и вопросительно гляжу на Риса.
— Хм, — бормочет он, его глаза округляются. — Да, но она запечатанная.
Верно. Не говоря ни слова, я бросаю презервативы в тумбочку. Не желаю представлять его с кем-то другим. Проклятье, что со мной происходит? В конце концов, он мертв, но почему-то в моей груди вспыхивает ревность. Подхожу к шкафу и натыкаюсь на большую черную толстовку с надписью на спине «Иди или умри». Я натягиваю ее через голову и встряхиваю волосами. Она длинная — мне до середины бедра и полностью закрывает шорты. Взглянув на Риса, я замечаю, что его глаза из шоколадных превратились в почти черные.
— Она чертовски здорово смотрится на тебе. — Голос Риса хриплый, и от этого мое лицо вспыхивает, а ноги холодеют. Я отворачиваюсь, собираясь уходить, но останавливаюсь у комода и хватаю пачку сигарет и зажигалку.