Его самого чудом не принесли в дар богам за то, что он выпустил ему кишки, ограничились изгнанием. Он шел через Пески, через песчаную пустошь, ведомый привязавшимися в пути скучающими духами, пока не упал без сознания под палящим солнцем. Ещё немного, и те же самые духи, воплотившись в стервятников, содрали бы с него скальп, обклевав мясо до косточек, но мимо проходил караван, двигающийся к побережью с товаром для перекупщиков — специями, тканями, а также живым товаром, проданными в рабство девушками из земель далеких и диких. Мурену нашли, отпоили водой и взяли с собой до ближайшего порта на «Волчьей тропе», как называли путь работорговцев, пролегающий вдоль всего побережья.
— Ты собой хорош, — сказала одна из девушек, шагая рядом с ним по раскаленному песку, только имелось отличие — Мурена был все ещё свободен, а она шла в ручных кандалах и ошейнике. — Но тебя из этого мира никто все равно не полюбит.
— Ой ли? — поднял бровь он. — Ты провидица или просто любишь язык почесать?
Девушка хмыкнула и отвернулась, а спустя годы Мурена понял, насколько эта ободранная дикарка была права — его никто не любил. Подобравший его на рынке, в грязи сточных канав, герцог Эржен всегда жалел, немного побаивался его острого языка, но не любил. Девки в доме хозяина сохли по его гибкому телу, таяли от сладких речей, но презирали, как и любого из черни.
Он никогда не желал быть рабом и предпочел бы смерть, но его не спросили: когда Эржен нашел его, жить ему оставалось возможно пару часов — от колотой раны в боку не спасала даже нечеловеческая живучесть. Герцог, направляющийся в церковь, был в подходящем расположении духа, потому приказал подобрать оборванца и приставить к нему лекаря. Очнулся Мурена уже в ошейнике — тот, кто спасал чью-то жизнь, имел право забрать ее себе.
И так как он ничего не умел, — точнее, делал вид, что не умеет, — кроме как развлекать народ, ему пришлось прикидываться взбалмошным идиотом, напрашивающимся на неприятности, страшилищем со светящимися в темноте зрачками, безобидной смешной тварью и ручной зверушкой герцога, дрожащей при виде столового ножа. Мало кто знал, — может, и никто, — что эти самые столовые ножи он метал не хуже сбалансированных кинжалов и умел взбираться по почти вертикальным поверхностям на поражающую воображение высоту без верёвок и «кошек». Да и многими умениями он обладал не потому, что был рождён в Некроземлях, а потому, что много где бывал и много чему научился. Даже роды у коровы принять мог при надобности и сварить похлебку из того, что росло под ногами. На службе герцога он привык к хорошей еде, чистым простыням и относительной свободе в передвижениях, это, после долгих лет одиночества, ночлежек со сбродом, голода и побоев, казалось даже заслуженным раем. Но не существовало ни одного рая в кандалах.
Поднявшись в свою башню, он захлопнул за собой дверь, бросил длиннохвостую шапку-колпак в угол и рухнул на кровать, закидывая затем руки за голову. Почти сразу же пальцы защекотало.
— Петра, я же говорил, чтобы ты не забиралась в постель, я могу тебя не заметить, — он нащупал над головой увесистое гладкое тельце красноглазой белой крысы и пересадил её на грудь, приглаживая длинный голый хвост. Крыса, обнюхав рубашку, залезла под воротник, поднырнула под спутанную прядь волос и деловито побежала дальше, явно намереваясь переместиться на стол с яблочным огрызком. — Я совсем забыл про твой ужин. Сейчас спущусь в кухню, найду тебе в кладовке кукурузу.