ЭПИЗОД ТРЕТИЙ
*Конец 1970 года. Суд над Чарльзом Мэнсоном.* - Расскажите, Чарльз, кем вы являетесь? - Я никто. Я сон. Бомба. Я автомобильный багажник и винное желе. И опасная бритва, если вы подойдёте ко мне слишком близко...
Глава 22 #нацияубийц
Должно быть, все думают что в полицейских участках всегда пахнет пончиками, но это не так. Я хорошо выучил запах полицейского участка нашего города, и это точно не пончики. Сырость исходящая от старых влажных стен, где-то пахнет потом. Также туалет, располагающийся в коридоре, даёт о себе знать. Почему-то все всегда забывают закрывать его дверь.
Но после инцидента с МаМа и миллионом кошачьих какашек мой нос не улавливает вонь, а вот Ярослав жалуется. Жалоба была первым предложением услышанным от него за последний час: - Какой же отстой, из-за запаха дерьма мне хочется вырвать. - Мне тоже. Вообще, мне хочется уехать отсюда подальше. Серьёзно. Всё, о чём я думаю так это о машине, набитой коробками и старом добром ощущении «новой жизни». Новая жизнь мне сейчас нужна как никогда. Следы старой прийдётся смывать с Tide и щёткой, может быть даже в кабинете психотерапий. Может быть, ничего и не смоется. Я дрожу до сих пор. И знаете что поведали нам милейшие полисмены от формы которых разит потом? Бинго! Очередное супер-жестокое убийство. На этот раз дерзкий и имеющий репутацию «бэд-боя» футболист. Перед смертью ему выдрали язык. Но это всё я и сам знал. Куда интереснее: насколько жестокими могут быть обычные хулиганы? Спортивные адидасы, белые кеды - они жестоки, да, но чтоб пойти на кровавое убийство? Не думаю. Или всё таки: не зря же они нас так старательно отгоняли? Скрывать было что.
Твёрдая лавочка казалось плотно усыпанной острыми иглами. Я то приподнимался, то плюхался назад, и из-за этого она подпрыгивала как на батуте. А потом замер. Я виноват. Ну конечно, я виноват. Я виноват от мозга до костей, от самых первых минут той чёртовой стрелы и до самого первого взгляда. Я виноват из-за того что не разнял их, не осмелился противостоять толпе. Виноват из-за того, что дал Валентину повесить парня на столбе. Дал ему добить его. Дал Виктору погибнуть самой-самой ужаснейшей смертью.
И ещё одна юная жизнь оборвалась словно свисая над полом на тонкой ниточке. «Чирк!» ножницами, и конец. Он жил дерзя каждому прохожему, ощущая собственную значимость и рассвет приливающих сил. Он был молод и не предвидел бы исход обычной драки даже с помощью самой мощной цыганки или печенья-предсказания. А теперь, каждый раз когда я закрываю глаза вижу его окровавленное лицо. Обезображенное, полностью выкрашенное в багровый. Как в рубрике «до» и «после» - нахальный уверенный молодой человек и запуганная жертва. Овощ без единой мысли в голове. А его пустые глаза, ходившие из сторону в сторону окидывая поле. А открытый рот, из которого водопадом начинала течь кровь. Теперь, ловлю себя на не стихающей дрожи. Перевожу взгляд на Ярослава - у него глаза превратились в два прозрачных осколка от витража. Он пялит на сидящих за прозрачным стеклом в кабинете шерифа девчонок. Они рыдают, заикаясь в всхлипываниях, тушь убого стекает по щекам. Час назад они как стадо рожающих ломонтинов кричали «Врежь ему Валентин! Сильнее!». Сейчас за приоткрытыми жалюзи сидят невинные феи доброты и милосердия. Жутко подумать что я, давав показания, выглядел так же лицемерно. И вот он - тревожный момент «X”. Мгновение, от которого дыхание перехватило. Должно быть, теперь я не смогу смотреть на эту компашку без гримасы отвращения. Прозрачные двери открываются, впустив холодный вечерний воздух. Присев на стул, я всматриваюсь в далёкий высокий фонарь освещающий почти пустую парковку белым светом. Опускаю глаза вниз и ужасаюсь. Знакомое лицо - густые чёрные брови, лысая голова и тоскливые глаза. За ним чёрным пятном по холлу разливаются приспешники. Самодовольные улыбки пропали, жесткий блеск в глазах потускнел. Ловлю себя на том, что невольно ёрзаю на стуле. И почему ощущение, будто через секунды эти психопаты вырвут язык мне? Ведь это же они. Да-да, я уверен: там, на стадионе, они без капли жалости вырвали язык несчастному Виктору. Весь город оказался прав (парам-пам) - они садисты, сумасшедшие, конченные. Захотелось вскочить с места и пальцем ткнуть в сторону Валентина, визжа как престарелая кошёлка - «САДИСТ! САДИСТ! САДДИИИИСТ!» Неужто они виноваты во всех убийствах? Неужто из-за компании глуповатых отбросов моя жизнь превратилась в сумасшедший хоррор-слешер? Я сжал кулаки, пытаясь подавить возрастающую ненависть, ногти медленно впивались в кожу. Шериф -пивной живот увесистыми шагами идёт к сыну. Каждый шаг словно девятибалльное землетрясение в Токио. «БАМ!БАМ!БАМ!». Аж стёкла комнаты допроса дрожат. Скорее всего я это нафантазировал. Напоминает наш шериф свиней из «Скотного двора» Оруэлла. Ну, помните тот небольшой рассказ про то как животные решили организовать собственное государство? В конце, пронырливые свиньи научились ходить на задних двоих. Видимо, одна из таких сбежала из фермы и устроилась шерифом в нашем городе. Огромные носогубки окружающие его нос напоминают глубокие ущелья. Шелушение на лице схожи на рельеф Марса. В глазах злоба, у губ сахарная пудра с пончика. Шериф хватает своего сына за руку и испытующе смотрит в глаза. Валентин опережает его вопрос: - Папа, я клянусь! Клянусь! - для пущего эффекта повторяет он - Это не мы! Поверь, не мы! - парни сзади послушно кивают, выпучив печальные глаза как у дворняжек. Валентин оборачивается в нашу сторону и окидывает взглядом Ярослава. Хмурится,