Или вместо винта начинают с руки козырять в штосс, в банк, в три очка. И тут выступают на сцену крапленые карты. Но торговцы такие хитрые, что обыгрывают исправника его же собственными мечеными картами. Оберут его, как липку. Сначала его собственные деньги, потом и казенные деньги, вещи, обстановку, даже полицейскую шашку, запасную шинель, и всю эту добычу немедленно уносят домой и прячут в тайник, а сами уезжают в леса. На утро исправник посылает драбантов хватать этих торговцев и тащить их в полицию. Кто не успел убежать — попадает в «холодную». Тогда начинается другой поединок: на резвость и злобу со стороны исправника и на терпение со стороны обывателя.
«Отдашь — отпущу». Иные падают духом и отдают хотя бы половину. Другие упираются до самого конца. Тогда экономика побеждает политику.
Не удивительно, что действия такой администрации часто представляли самые странные формы, чтобы не сказать более. Приведу несколько примеров. В то время по всем округам, полицейским участкам и судам огромной империи рассылались поискные ведомости о разных лицах по тому или иному поводу. И вот на Колыму почта, приходившая лишь три раза в год, приносила постоянно целые груды таких полицейских запросов. Ими были переполнены все местные архивы. Таков, например, запрос военного министра об отставном подполковнике фон-Штемпель, его сводной дочери Евгении Крумонес на предмет их ходатайства о приеме вышесказанной Евгении Крумонес в институт благородных девиц. Другой запрос относительно банкира Матвея Лейбиона, поступивший из города Гааги в Голландии, и множество других. Не стану говорить о розысках бежавших преступников, в том числе и политических, бежавших из южной Сибири. Никто из таких беглецов, конечно, не забрел бы в Колымск по собственной воле. Тем не менее их фотографические карточки с подробными описаниями многими десятками и сотнями попадали на Колыму. Столь же многочисленны были циркулярные приказы о сборе добровольных пожертвований официального характера, чаще всего на сооружение памятников, — например, на памятник графу А. А. Бобринскому собрано 3 рубля 35 коп., на памятник композитору Глинке в Смоленске собрано полтора рубля с ясачных юкагиров в 1842 году, на госпиталь в Константинополе — столько-то, на добровольный флот — столько-то.
Следуют длинные таблицы местной статистики, которые из года в год составлялись в таком роде:
Ослов и муйлов…………………… 000
Верблюдов и буйлов…………… 000
Католиков…………………………… 000
Протестантов……………………… 000
Посеяно ржи………………………. 000
Собрано ржи………………………. 000
Кожевенных заводов…………… 000
Салотопенных заводов………… 000
Поденная плата мужская……… 000
Поденная плата женская……… 000
И так далее, на десятках страниц. Если какие-либо из этих «000» не были вовремя отправлены в Якутск, присылалось сердитое отношение с угрозой наказания по закону и даже по суду. Я собрал на Колыме целую коллекцию таких официальных отношений и отписок. Впрочем, и сам по себе, не будучи вовсе на казенной службе, я получал такие же настойчивые требования, например, циркуляр от Русского общества шелководства с предложением устроить разведение шелка в Колымском округе. В конце циркуляра было даже обещание умеренной субсидии. Каюсь, я не ответил на этот циркуляр. И в должное время, через девять месяцев, пока обернулась почта между мной и Петербургом, я получил от этого «шелкового общества» другую бумагу, с вежливым напоминанием и с вторичным предложением того же содержания.
Впрочем, когда местные казенные ученые затевали собирание статистики по собственным домыслам, не списывая с казенных образцов, результаты получались еще более оригинальные: так, в архиве одного из камчатских поселков я нашел копию статистического рапорта следующего рода:
Петр Рыбин………………………… 52 года от роду.
Семен Березкин…………………… 43 '' ''
Иван Домошонкин………………… 47 '' ''
__________________________________________________
Итого всей деревне……………….. 2236 лет от роду.
Под грудами таких фантастических бумаг скрывались притеснения и вымогательства всякого рода, самые реальные и часто не лишенные искусства. Так, соль привозилась из Якутска в Колымск на казенный счет и там распродавалась всему населению по установленной цене. Перевозка обходилась казне восемь с половиной рублей за один вьючный пуд. Она производилась на вьючных лошадях якутских торговцев. Продажная цена соли была установлена в один рубль двадцать копеек за пуд. Разница на пуд составляла семь рублей тридцать копеек.