Местное начальство и полиция, которые обходятся так дорого и государству и самому населению, должны помогать жителям, по крайней мере, во время голодовок. Голодовки же в этих краях случаются почти ежегодно и так же правильно, как смена времен года. Начальство должно оказывать помощь во время голодовок и организовывать медицинский осмотр во время эпидемий. Право на эту казенную помощь имеют только подъясачные. Голодовки происходят на реке Колыме, по меньшей мере, через год. Кроме того, голодовка бывает весной, в марте и апреле, когда зимние запасы кончились, а свежая рыба еще не поступает. Для того, чтобы облегчить голодовку, начальство устраивает из года в год рыбные запасы и целые рыбные магазины. Каждая община имеет свой собственный магазин, жителям приходится вносить ежегодно десятую, даже седьмую часть своего валового продукта. Соответственно этому рыбные запасы в магазине возрастают из года в год. Рыба меж тем не может храниться слишком долго без всякой порчи. Когда наступает наконец голодовка, слишком часто выявляется, что рыбные запасы сгнили или разобраны по рукам. В случаях экстренной нужды начальство раздает голодным обитателям ржаную муку из казенных магазинов. Мука дается в виде займа и потом цена ее возмещается деньгами или местными продуктами. А между тем в некоторые годы казенная цена на муку доходила до 14 рублей за пуд. Все эти запасы рыбные и мучные достаются в нужде только местным русским и обруселым туземцам. Другие племена, особенно обитающие слишком далеко от русских поселений, не получают помощи во время голодовки, доходят до голодной смерти или до людоедства. Мне известны случаи людоедства среди тунгусов и юкагиров во время голода.
Чукчи большей частью не платят никакого ясака и потому не имеют права на казенную помощь. Но они об этом как будто не очень горюют. Я встретил русского юношу, который вырос между чукчами, жил чукотскою жизнью, кочуя на тундре с собственным стадом оленей. Имя его было Алексей Казанов. Однако, в отличие от чукоч, он числился русским мещанином и членом одного из мелких обществ на Нижней Колыме, которые все вообще завалены сборами, податями и всякого рода реквизициями. На долю этого русского оленевода приходилась соответственная часть таких платежей. Если за ним накоплялась недоимка, его общественники старались поймать его на Анюйской ярмарке или зимой в Нижне-Колымске. И тогда они отпускали его только после платежа. Его чукотские соседи в то же время не платили ничего. Ему, разумеется, не очень нравилось его собственное русское происхождение. Однажды при мне он пришел к колымскому исправнику и просил написать ему прошение на царское имя о том, чтобы его исключили из русских мещан и включили в ясачную ведомость оленных чукоч. «Они платят один рубль в год», — сказал он в объяснение. Исправник сказал, что это совершенно невозможно. «И если ты запишешься в чукчи, ты потеряешь права на казанное пособие», — сказал исправник. «Не приставайте ко мне с вашими сборами, — возразил злополучный русский кочевник, — и не стану ходить к вам за пособием».
Казанов женился на чукчанке по чукотскому обряду и наотрез отказался венчаться у попа. «Тогда моих детей запишут в русские, — говорил он, — пусть они будут незаконные, но все-таки чукчи, так же как мать». Этот единственный русский пастух Колымского края ничем не отличался от своих чукотских соседей. Он мне между прочим говорил, что если начальство не перестанет теребить его со всеми недоимками, он решит этот вопрос, покончив с собственной жизнью. Все это имело место в 1895–1896 году.
Медицинская помощь тоже является частью казенного попечения. Колымский округ наводнен эпидемиями и чужими болезнями, которые являются с запада, из страны русских, то зимою, то весной. Внимание начальства привлекают особенно болезни безобразные, такие как сифилис, проказа. Внешние формы этих обеих болезней отвратительны и страшны. В городе Средне-Колымске есть больница, назначенная для беднейших больных этими обеими болезнями. Никакие слова не могут описать ужасное состояние этой больницы. Она стояла посредине так называемого «Голодного Конца», где обитала городская беднота. Больница помещалась в большой неуклюжей юрте якутского типа. Стены и пол, потолок, все было пропитано насквозь плесенью и грязью. Больные были большею частью якуты и страдали от самых ужасных форм этих болезней. Только таких полуразложившихся заживо больных привозили в больницу. Все другие, если у них оставалась хоть искра надежды, в больницу не шли. Я видел больного сифилитика, которого привезли из глубины якутского улуса. Его притащили за двести верст на маленькой якутской нарте, которая волочилась за седлом, на длинных ремнях, как это принято у якутов. В седле сидел погонщик, он же проводник. Фельдшер велел больному раздеться; тот поднял свою меховую рубаху и показал нам круглый берестяной бурак, подвязанный к поясу и наполненный полусгнившими частями. Когда фельдшер обрезал все это прочь, он даже не почувствовал боли.