Поскольку в море ничего интересного не оказалось, Пестеров развернулся и направил бинокль в тундру, на южный берег замерзшей лагуны. Его чуткое ухо уловило шум мотора, и он через секунду понял, что это не вертолет, а моторный снегоход «Буран». Причем — не один.
Когда только появились эти машины, некоторые улакцы купили их. Но они быстро ломались, неожиданно останавливались в самое неподходящее время и в неподходящем месте. Если заставала пурга и глох мотор, надежды на благополучный исход путешествия сводились к минимуму. Не то что на собачьей упряжке. С собаками можно переждать буран в снежной пещере, свернувшись между ними в клубок. Но главное — это горючее. Его дороговизна, а то и полная невозможность его добыть, как в эту зиму. На снегоходах сегодня могли раскатывать такие крепкие «новые чукчи», как Владимир Чейвун, уроженец Нунакмуна, взявший в пожизненную аренду весь берег бухты Пинакуль.
Пестеров поспешил вниз. На первом снегоходе ехал Владимир Чейвун, а вторым управлял закадычный друг Чейвуна Василий Доджиев, официально числившийся вольным фотографом районного центра, но помимо этого занимавшийся всем: он судил спортивные соревнования, заседал в суде, являлся непременным членом всех избирательных комиссий.
На прицепленной нарте сидела Сьюзен Канишеро, главная хозяйка американской гуманитарной помощи.
Так как в Улаке давно прикрыли небольшую гостиницу, располагавшуюся в старом интернате, гостью поместили к Татьяне Пучетегиной, квартира которой находилась как раз дверь в дверь с квартирой Аркадия Пестерова.
В тот же вечер, движимый любопытством, Пестеров постучался к соседке.
Сьюзен, в плотно облегающих джинсах, пила чай с хозяйкой и ее мужем, начальником полярной станции. Пестерова посадили рядом с ней, познакомили.
— Сьюзен очень интересуется своим дедом, который до советской власти был торговцем в Кэнискуне, — сообщила Татьяна, — но мы так мало о нем знаем.
— А мой дед был знаком с ним, — сказал Пестеров. — Он бывал у него в Кэнискуне. Продавал ему свои изделия из моржовой кости, нерпичьи кожи, меховые тапочки. Не ругал его, как потом это делали большевики или писатель Семушкин в романе «Алитет уходит в горы». Но больше всего Карпентер дружил с шаманом Млеткыном.
— А что рассказывал ваш дед? — спросила Сьюзен.
— Ну, теперь об этом можно открыто говорить… Карпентер торговал от компании Олафа Свенссона. Еще зимой он нанимал несколько нарт, брал нужный товар и отправлялся в путешествие по побережью Ледовитого океана. Потом советские торговцы переняли этот обычай и назвали «развозторг». Но американец не просто торговал, а выведывал у людей, что кому нужно: какое оружие, сколько патронов, капканов, какие материи, иголки, нитки, сколько сахару, чаю… Кофе не пили чукчи… Все это он заносил в толстую черную книгу, а потом посылал эти заказы Олафу Свенссону. Свенссон уже следующим летом на своей шхуне привозил заказанный товар, который всегда отличался отменным качеством. И еще — Карпентер охотно давал в кредит хорошим охотникам, крепким хозяевам, оленеводам. Одним словом, его, Карпентера, старые люди вспоминали хорошо, как и Свенссона…
— А что вы скажете о дружбе Млеткына с моим дедом? — спросила Сьюзен.
— Многого я не знаю. Хотя косвенно я тоже родственник знаменитого шамана, но более близким является Теркие… Правда, он болеет, ноги у него отнялись. Хотите, пойдем к нему, поговорим?
— С удовольствием! — встрепенулась Сьюзен.
— Только без бутылки к нему лучше не ходить, — понизив голос и скосив взгляд на Пучетегину, произнес Пестеров.
Так как магазин был закрыт, выпивку пришлось покупать у доктора Милюгина. Еще недавно, в советские времена, самогоноварение считалось уголовным преступлением. Теперь это называлось частнопредпринимательской деятельностью в условиях рыночной экономики. Самогон в Улаке гнали и глава сельской администрации, и участковый милиционер. Но лучшим считался продукт доктора Милюгина. Весь аптечный запас активированного угля шел на фильтрование огненной жидкости. Сами тангитаны предпочитали бутылкам сомнительного качества и происхождения кристально чистый напиток доктора Милюгина. Стоила пол-литровая бутылка столько же, сколько магазинная водка — шестьдесят рублей.
Хотя многие улакцы из-за дороговизны отказались от телефона, Теркие сохранял этот вид связи, который соединял его с внешним миром: двое его дочерей жили на материке. Пестеров позвонил и предупредил:
— Жди гостей.