Поэтому я просто положила ладонь на его колено.
— Ты не виноват, — сказала я. — Ты не знал.
— Должен был знать.
— Ты был слеп от горя. Это не преступление. Это человеческое.
Он убрал руки от лица. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Почему ты такая добрая ко мне, Алиса? Я угрожал тебе. Я держал тебя в плену. Я называл тебя Чумой.
— Потому что ты первый, кто не убил меня, когда мог, — ответила я. — Потому что ты вытащил меня из Лабиринта. Потому что ты пришёл в подвал, когда Ника держала кинжал у моего горла. Потому что ты смотришь на меня так, будто я стою того, чтобы бороться.
Он протянул руку. Коснулся моей щеки.
— Ты стоишь, — сказал он. — Ты стоишь всего.
Мы вышли на крышу.
Ту самую, куда Ника водила меня пить шоколад. Теперь это место больше не принадлежало ей. Теперь оно было нашим.
Северное сияние переливалось над головой — синее, зелёное, фиолетовое. Ветер трепал волосы, но мне не было холодно. Рядом с Ксавьером никогда не было холодно.
— Расскажи мне о своём мире, — попросил он.
— Он скучный, — усмехнулась я. — Нет магии. Нет драконов. Люди летают в металлических птицах и разговаривают на расстоянии через маленькие коробочки.
— Звучит как магия.
— Мы называем это технологией.
— Странные слова, — он улыбнулся. — Алиса. Тоже странное имя.
— Оно означает «правда».
— Правда, — повторил он. — Подходяще.
Мы замолчали. Тишина была не неловкой, а той, когда слова уже не нужны.
— Ксавьер, — сказала я.
— М?
— Тот поцелуй. В лоб. Ты сказал, что не готов.
— Я помню.
— А сейчас?
Он повернулся ко мне. Его золотые глаза отражали северное сияние, и казалось, что внутри них горит целая вселенная.
— Сейчас я боюсь, — сказал он. — Но не того, что ты меня отвергнешь. А того, что если я поцелую тебя, то не смогу остановиться.
— А кто просит тебя останавливаться? — прошептала я.
Он взял моё лицо в ладони.
Медленно. Осторожно. Так, будто я была сделана из стекла, которое можно разбить одним неловким движением.
— Алиса, — сказал он. — Моя Алиса.
И поцеловал.
Это не было похоже ни на что из того, что я читала в книгах. Не было бабочек в животе. Не было фейерверков за окном.
Было тепло. Было спокойно. Было чувство «наконец-то».
Его губы были мягкими и настойчивыми одновременно. Он целовал так, будто хотел запомнить меня на вкус. Будто боялся, что я исчезну, если разомкнёт объятия.
Я запустила пальцы в его волосы — белые, шёлковые, холодные на вид, но тёплые на ощупь. Он притянул меня ближе, и я почувствовала, как бьётся его сердце.
Быстро. Сбивчиво. Так же, как моё.
— Я не хочу тебя терять, — прошептал он мне в губы.
— Не потеряешь.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он поцеловал меня снова.
И в этот момент где-то внизу, в тени академии, чёрный ворон сел на подоконник пустой комнаты и уронил с лапы письмо с сургучной печатью.
Ника не спала.
Она готовилась к ответному ходу.
Глава 12
Глава 12. Утро решений
Я проснулась от того, что кто-то гладил меня по волосам.
Медленно, лениво, так, будто это было самым естественным делом на свете. Я не открывала глаза — боялась, что это сон. Что сейчас я проснусь в своей комнате, одна, а поцелуй на крыше окажется выдумкой.
— Я знаю, что ты не спишь, — тихо сказал Ксавьер.
— Откуда?
— Твоё дыхание изменилось. И ты улыбаешься.
Я открыла глаза.
Он лежал рядом — на кровати в своей комнате, куда мы вернулись под утро. Белые волосы разметались по подушке, глаза золотые, тёплые, без обычного льда. Он был красивым. Таким красивым, что у меня перехватило дыхание.
— Ты всю ночь здесь просидел? — спросила я.
— Просидел? — Он усмехнулся. — Я не спал. Смотрел на тебя.
— Это крипово.
— Что?
— Странно. Жутковато.
— Для принца темных странно смотреть на девушку, которую он поцеловал? — Он наклонился и коснулся губами моего лба. — Тогда я самый странный принц в истории.
Я притянула его за шею и поцеловала сама. Не нежно, как вчера, а требовательно, с намёком на то, что я не собираюсь быть пассивной принцессой в этой истории.
Он ответил. С жаром, который заставил меня забыть, где я нахожусь.
— Нам нужно вставать, — прошептал он мне в губы.
— Не нужно.
— Скоро завтрак. Люди увидят, что меня нет в моей комнате.
— Ты в своей комнате.
— Они увидят, что меня нет в моей постели, — поправился он. — Одного.