Она работала оператором вездехода, проводя в капсуле удаленного подключения половину местных суток. Рик учился в Новых Надеждах (профессии оператора почему-то не учат дистанционно, что представляется мне довольно абсурдным), и возвращался в город после небольших каникул.
Я, знаете ли, его историей не проникся. Доводилось мне слышать и более печальные.
По счастью, на первой остановке в вагон сел еще один одинокий пассажир, и Рик переключил свое внимание на него.
А я закрыл глаза и попытался подремать.
Я спал, и мне даже что-то снилось. Сейчас я уже не вспомню, что именно, да это и не имеет значения. Но даже во сне я почувствовал какое-то беспокойство.
Что-то было не так.
Я открыл глаза, и сразу осознал, что именно не так. Поезд стоял. Судя по моим ощущениям, стоял он уже больше десяти минут. Гораздо дольше, чем длятся остановки на промежуточных станциях.
Впрочем, никакой станции поблизости не наблюдалось. За окном был все тот же знакомый красноватый пейзаж, только теперь он не двигался.
Надо заметить, статичность не делала его более привлекательным.
— Генри, у нас проблемы?
— Не знаю, кэп, — сказал он. — Сеть упала. Я сначала даже решил, что это ты мне ее рубанул, а потом подумал, с какой стати ты бы стал подкладывать мне такую свинью?
— И давно она упала?
— Девятнадцать минут тридцать шесть секунд, — сказал Генри. — Уже тридцать семь. Ты что, спал, что ли?
— Ну да, — сказал я. — Нам, живым организмам, иногда такое требуется.
— Очень непрактично, как я всегда и говорил, — заявил он. — А что происходит?
— Поезд стоит.
— С монорельсами такое бывает, кэп. Это называется остановкой.
— Здесь не должно быть никаких остановок, — сказал я.
Я попробовал повторно подключиться к сети и обнаружил, что подключаться попросту некуда. Не было ни планетарной, ни локальной, принадлежащей самому поезду. При этом свет в вагоне продолжал гореть, а кислород из рециркуляторов продолжал поступать. Значит ли это, что проблема не в поезде и ее надо искать где-то еще?
Остальные пассажиры не выказывали никакого беспокойства. Возможно, подобные остановки здесь были делом привычным, хотя я и не понимал, чем они могли быть вызваны. Вряд ли тут такое интенсивное движение, что нам надо пропустить другой состав…
Я снова выглянул в окно.
Степь осталась на месте. Она была такой же, как, наверное, и сотни лет назад, и какой она останется на следующие сотни лет, когда Содружество высосет планету до дна, и от былой «цивилизации» останутся только пустые города и занесенные пылью следы. А вот небеса изменились.
Они то и дело освещались яркими вспышками, словно там, где-то высоко над облаками, разразилась ужаснейшая гроза.
Мать всех гроз.
Правда, облаков на Эпсилоне-4 не было, только пылевая завеса…
Но начертанный небесными вспышками рисунок показался знакомым, хотя наблюдать такое воочию мне еще не доводилось.
— Дай мне схему поезда, — сказал я Генри.
— Хочешь сам его отремонтировать, кэп?
— Схему.
— Лови.
Пять вагонов, ведущий только первый, в нем установлен ходовой реактор. Остальные — прицепом, системы жизнеобеспечения не автономны, питаются от тягового вагона. Управляется поезд либо нейро-мозгом, либо оператором по сети, возможность ручного контроля отсутствует.
В цивилизованных местах вроде Содружества такая схема считается надежной — даже аварийная потеря одного-двух-десятка спутников на ней не скажется.
Упасть планетарная сеть может только по двум причинам. Либо ее сознательно отключили, как это было на Ватанабэ-18, либо…
— Наше последнее местоположение, которое ты зафиксировал перед падением сети, — сказал я.
— Тебе с точностью до сантиметра, кэп?
— Нет, — сказал я. — Просто сообщи, сколько нам осталось до пункта назначения.
— Девяносто семь километров, — сказал он. — Плюс-минус двести метров, что несущественно.
Для нашего состава это сущая ерунда. Чтобы добраться до цели, ему не хватило всего десятка минут. Но теперь, учитывая новые обстоятельства, это расстояние может превратиться в непреодолимую преграду.
В каждом вагоне должен быть технический шкаф, в котором хранятся защитные костюмы, этакие упрощенные и удешевленные аналоги космических скафандров. Пять костюмов на каждый вагон, вмещающий в себя шестьдесят посадочных мест.