– Василь Андреич, – поинтересовался молоденький парнишка, – а меня завтра выписать хотели. Меня что же, не выпишут?
– Завтра не выпишут, Костин. А если будешь очень скучать, мне придется тебе еще раз аппендэктомию сделать. А? – шутит врач.
– Ну уж нет, лучше я так потерплю, – отказался парень, улыбаясь.
…У телефона Сорин:
– Состояние тяжелое, Лев Александрович. В сознание не приходил. Непрекращающееся легочное кровотечение. Простите.
Сорин подходит к Майеру. Тот кашляет, Сорин стирает кровь, поднимает его повыше. Снова подходит к телефону
– Спасибо, Лев Александрович, – вешает трубку.
Пишет в историю болезни Майера: «Час ночи: отек легких, геморрагический (неразборчиво)».
Сикорский в кабинете.
– Александр Матвеич! У меня ваша жена. Антонина Ивановна просит трубку.
Сорин замирает перед телефонной трубкой. Лицо жесткое.
– Передайте, пожалуйста, Антонине Ивановне, что я сейчас занят, – и вешает трубку.
Тоня идет по коридору, подходит к лестничной клетке, ее не пускают из отделения. Она садится на пол, возле лестницы. Здесь она просидит до конца, не сказав ни одного слова.
Запавшие глазницы, изменившееся лицо Майера. Сорин закрывает его с головой простыней.
…Горит костер. Его разложили во дворе больницы замерзшие солдаты.
– Лев Александрович! – докладывает старшая сестра Сикорскому. – Там в бельевую мы поместили участкового врача со “скорой”, который был на вызове, он ужасно скандалит…
– Что? Участковый врач со “скорой” в бельевой? Будьте любезны, попросите его, если можно, зайти ко мне!
Сестра склоняется к Сикорскому и тихо говорит:
– Этот, их главный, не велит выпускать его из бельевой.
– Пригласите, пожалуйста, ко мне капитана Соленова.
Входит капитан.
– Садитесь, пожалуйста, нам с вами надо обсудить один вопрос, – предложил Сикорский Соленову.
Тот не садится. Сикорский тоже.
– Я слушаю вас, – служебно отвечает Соленов.
Субординация все же существует. Сикорский, в переводе на язык шпал и ромбов, был поглавней.
– Кто распорядился участкового врача запереть в бельевой?
– Я распорядился.
– А где находятся врач со “скорой” и санитары? – спросил Сикорский.
– В автоклавной, в ординаторской второго отделения и в ванной комнате, – четко ответил военный.
– Впредь я прошу вас не брать на себя вопросов, которые находятся в моем ведении. У нас была договоренность, что всех контактных будут содержать на Соколиной Горе, а не у меня. Хорошо.
– Тоня! – крикнул Сикорский, – пригласите, пожалуйста, участкового.
– Но, – вмешался Соленов, – он же из группы наиболее опасных.
– Совершенно верно. Через – смотрит на часы – восемь-десять часов у него могут появиться первые признаки болезни. Прошу вас… – и Сикорский сделал вежливый жест по направлению к двери.
Разминувшись в дверях с Соленовым, входит Коссель.
– Приношу вам свои извинения, коллега, – кланяется Косселю Сикорский. – Главврач больницы – Сикорский Лев Александрович.
– Коссель Сергей Иосифович, – представляется Коссель. – Объясните мне, ради бога, что здесь происходит?
Сикорский, выдержав паузу, говорит:
– Вчера, коллега, ночью нам был доставлен больной с диагнозом двусторонняя пневмония. Это был ваш больной, с вашего участка – из гостиницы «Москва».
– Помню. Майер, – подтвердил Коссель.
– Час тому назад он скончался от легочной чумы.
– От легочной чумы? – переспросил Коссель. – Значит, это…
– Да. На той стадии болезни, когда вы его смотрели, легочная чума дает картину пневмонии…
– Инкубационный период, как вы знаете, очень короткий. Однако часто первые признаки заболевания проявляются уже через сутки. Лихорадка, озноб, в некоторых случаях тошнота…
– Если я правильно вас понял, я в карантине? – спокойно спросил Коссель.
– Да. – просто ответил Сикорский. – И скажите, что я могу для вас сделать?
– Разрешите мне позвонить отсюда жене, – попросил Коссель.
– Пожалуйста. Но, прошу вас, подумайте, сначала хорошенько, что вы ей скажете. Как вы понимаете, слово «чума» не может быть произнесено.
Коссель кивнул и набрал номер.
– Дина! Извини, Диночка, я не смог позвонить тебе раньше. Меня срочно вызвали на сборы. Нет, я не мог, Дина. Не мог. Что за глупости! Что за глупости! Не плачь, я тебя прошу! Да вернусь я! Вернусь! Дина!
…Покрытое простыней тело Майера на кушетке. Сорин передвинул мебель так, что сидит спиной к кушетке. Он пишет.
«Дорогой товарищ Сталин! Когда это письмо дойдет до вас, меня уже не будет в живых – я умру от чумы, как умер только что врач из Саратова, которого я изолировал и за которым ухаживал до часа его смерти. Я надеюсь, что эпидемия будет остановлена, и, если это произойдет, буду считать, что положил свою жизнь за советский народ. Мое положение смертника дает мне право, как мне кажется, обратиться к вам с личной просьбой. В июле 1937-го года был арестован мой старший брат Сорин Семен Матвеевич, начальник строительства шахты в Тульском угольном бассейне. Вся жизнь моего брата, его безукоризненное революционное прошлое таковы, что исключают те обвинения, которые были представлены ему при аресте. Прошу вас лично разобраться в деле моего брата».