– Ты, Бородачев, помни одно: если мы ее из-под земли не вытащим, это наше дело – последнее. Понял?
Федор Васильевич уронил голову на руки, потом вздохнул, еще раз глубоко вздохнул и начал хватать воздух ртом. Откинулся на спинку стула, схватился двумя руками за левое плечо…
В тесной кухоньке сидит Анадурдыева с хозяйкой. (Тесная компания – Анадурдыева, двое мужчин, хозяйка. Застолье забавное – квашеная капуста, соленые огурцы, картошка, гранаты, курага, сушеное мясо, туркменские лепешки.)
Анадурдыева:
– Я в России год жила, училась в институте, но потом бросила. Замуж выдали меня. В Москве четыре раза была. Всё там знаю. Кремль знаю, Мавзолей…
– А я – ни разу не была, вот дура, ехать-то чуть больше суток, всё не соберусь, – позавидовала хозяйка.
– Сына пошлю учиться в Москву, пусть ученым будет, – сказала гостья.
– А сколько у тебя ребят? – поинтересовалась хозяйка.
– Шесть уже, – улыбнулась гостья.
– Ой, на кого же ты их оставила дома-то?
– Мама есть, дочь большая есть, – ответила Анадурдыева.
– Сколько дочери-то?
– Двенадцать.
– Ну надо же! У меня двое, а я домой с работы несусь сломя голову, думаю, натворили бог знает что! А ты такая спокойная – шестерых оставляешь! На двенадцатилетнюю! – удивилась хозяйка.
– Не всех. Маленького с собой взяла, – и сложила руки на животе.
…В боксе койка, на ней парикмахер, ему плохо. Стонет.
– Пить.
Подходит человек в противочумном костюме, дает воду.
…С Гольдина снимают противочумный костюм. Он моется, вытирает руки:
– Пневмония.
Тоня Сорина сидит на лестнице. К ней подходит Сикорский, берет ее за руку.
– Пойдемте, Антонина Ивановна! Сколько можно сидеть…
Тоня встает и идет, пошатываясь. Сикорский ведет ее осторожно и бережно мимо местной газеты, где портрет Сорина в черной рамке….
…Распахиваются ворота больницы на Соколиной Горе. Десятки людей высыпают за ворота. Солнечный день. Из ворот выходят пассажиры поезда. Не узнав друг друга в толпе, в разные стороны расходятся старуха в унтах, Людмила Игнатьевна, Скособоченный и Гусятник. Идут члены коллегии. Григорьев разговаривает с Есинским. Есинский говорит ему:
– Понимаете… меня взяли с Московского вокзала, в Ленинграде. Боюсь, что жена моя бог знает что подумала.
– А меня из дома забрали. Но… тоже подумала, наверное.
Идут горничные из гостиницы, жильцы гостиницы, люди незнакомые между собой и знакомые…
…У ворот больницы стоит одинокий «воронок». Мы уже перестали испытывать неприятное чувство при виде этих мрачных машин. Но… двое выходят из «воронка», врезаются в толпу и оттесняют человека в пальто с барашковым воротником.
– Алексей Иванович Журкин?
– Я вас слушаю, – спокойно отвечает Журкин.
– Будьте добры, – ласково приглашает Журкина сотрудник, – мы хотели бы с вами побеседовать…
Толпа как-то рассеивается вокруг Журкина, и он по опустевшему вдруг проходу идет к машине в сопровождении двоих…
Звучит бодрая, славная музыка. Кое-кого встречают родственники.
Время поцелуев, встреч. Нашлись пропавшие дочки, исчезнувшие мужья и жены. Есинский гладит поседевшую голову жены, Анечку встречает Лора. Они прижимаются друг к другу и плачут. Григорьевы целуются. Множество радостных лиц.
Коссель бежит к автомату, засовывает монетку в щель, набирает номер.
У Косселя дома.
В кресле сидит его жена. Перед ней лежит на столе портрет погибшего сына. Рукой она закрывает лицо. Раздается телефонный звонок.
– Дина! Диночка! Не беспокойся! Я жив-здоров! Всё в порядке! Это была просто чума! Всего только чума!
…Марш набирает полную силу. И день такой прекрасный, солнечный. Праздничный. И правда ведь – праздник. Из храма в Брюсовом переулке выходят старухи, поздравляя друг друга.
– С праздником!
– С Рождеством Христовым!
И звучит из распахнутых дверей храма: «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…»
И снова марш. Всё перекрывает славный, бодрый марш.
КОНЕЦ