Эпидемии — природный регулятор плотности живых организмов на квадратный метр, это вам любой младшекурсник Попельдопеля скажет. Понимаете, чё творится-то?
В общем, выходы есть всегда. Как до них добираться — другой вопрос.
Гуанако до выхода из мрачных подземелий оставалось всего ничего. Начинался ход в Пёсьем тупике, куда йихинские гончие загоняли неудачников, а заканчивался, не поверите, на истфаке, то есть в бывшей Академии (борделе, псарне и далее по списку).
Выводил прямо в бывшую пёсью кормушку — потому что никакие разумные доводы не могли принудить этого самого Йихина поступиться своим чувством юмора.
До остановки «Университет»
— По крайней мере, когда остатки Бедрограда вымрут от чумы или пропадут в неизвестном направлении, мы с тобой многоопытно выживем и поимеем восхитительный шанс оставить летопись потомкам, — сказал Дима.
«ЖОПА 1883», — сказал Димин галстук. Гуанако мысленно согласился с галстуком.
Галстук был трогательно-салатовый, буквы же и цифры, появившиеся на нём вчера вечером — грязно-красные, почти бурые (цвета засохших кровавых пятен, именно что). Такими вот почти бурыми нитками — прочными, но достаточно мягкими для того, чтобы не оставлять царапин на стеблях, — обычно и перевязывают пучки твири в Порту. Гуанако этот грязно-красный цвет ни с чем не перепутает — наперевязывался.
Дима вчера сказал, что сим безапелляционным высказыванием галстук облагородил Попельдопель. Дежурил у какой-то там аппаратуры, ждал магического превращения студенческой крови в лекарство, не знал уже, чем занять руки и голову, — вот и накинулся на первый плохо лежащий объект. Когда закончил высказывание, сам удивился — мол, не думал даже, что знает, как иголку держать, которая не в шприце.
Гуанако так и пялился с самого прихода на кафедру на эти чуть кривоватые стежки, всё представлял, как среди лабораторных склянок сидит себе Попельдопель и вышивает — и не мог прекратить ухмыляться.
Чума в городе, она же жопа-1883.
Или это не про чуму, а про Диму?
Гуанако заухмылялся в два раза глупее: пока в голову продолжают лезть безвкусные пошлые шутки, всё нормально. Вот когда перестанут — можно и за вышивание хвататься.
— Летопись потомкам? — автоматически переспросил только что вернувшийся Ларий, разрушив уединение.
Попельдопеля с Охровичем и Краснокаменным Ларий просто вызвонил из борделя («скоро будут, там опять кто-то едва не помер»), а за Ройшем пришлось побегать по факультету — тот с утра ещё засел в хранилище библиотеки и не подавал признаков жизни. Гуанако не нравилась стратегия Ройша — пусть бы лучше вышивал, ну что же он так скучно психует.
— Ага. Вышьем крестиком на коже павших студентов всю правду о нынешних событиях, — отозвался Дима, и у Гуанако свело челюсть. Потому что он знал, что сейчас скажет Ларий, точно скажет, скажет-скажет, не сдержится, ну-сколько-можно-надоело-ведь-давно!
Ларий, конечно же, не сдержался и даже малость сымпровизировал:
— Историография — декоративно-прикладное искусство?
Гуанако тоже не сдержался — побился со всей доступной ему убедительностью головой об стол.
Вот почему всегда так? Сделаешь что-нибудь дурацкое или скажешь — и всё, именно этим тебя и запомнят. Повторят, просклоняют на все лады столько раз, сколько нужно, чтобы изначальный смысл сделанного-сказанного стёрся подчистую, а осталась только нелепая и претенциозная формула.
Тысячу лет назад, когда началась вся эта кутерьма с идеологией и пришедшей следом широкой известностью, Гуанако решил воспользоваться моментом и написать несколько действительно политических статей о действительно важных вещах (ну а кто, простите, без греха?). Важные вещи в основном касались малых народов, отношения к малым народам, проблемам малых народов из-за оного отношения и прочей благотворительности.
Ясен хуй, была там и статья про таврский вопрос. Нормальная, кстати, статья — до сих пор не стыдно: с отрезанием кос, диким хлебом, лошадиным дерьмом и геометрической эсхатологией. И — этой — ёбаной — хуйнёй — про — историографию!