Ларий не скрывает, что смотрит в рот и свято верит. По Охровичу и Краснокаменному так и не скажешь, но вчера, когда пропал гипотетически зачумлённый Максим, стало ясно — да, смотрят, да, верят.
И даже Максим сутки назад смотрел и верил, хоть и страшно не хотел терять весомость и самостоятельность в своих глазах. Оттого и сбежал? Возможно, да только ну нахуй такие фантазии.
Кто ж знал сорок восемь лет назад, что некие студенты (совершенно потерянные, трогательно-злобные) из некоего выпуска (печально известного контрреволюционным движением) так легко приручаемы.
Йыха Йихин, почто ж ты оставил потомков без своих гениальных методик дрессировки?
— Обеспечьте меня бумагой с карандашиком, Ларий Валерьевич, — покорно вздохнул Гуанако. — Щас накидаю. И это, подбросьте им соответствующий роман Габриэля Евгеньевича. Пусть приобщаются к прекрасному — прекрасному уже всё равно, если у него чума.
— Точно! — Ларий мгновенно кинулся к книжным полкам. — Как же мы сами не сообразили? Он же писал про Хуй, он же Габриэль Евгеньевич, студенты его художественную писанину с руками оторвут.
— Ну хоть посмертно принесёт пользу общему делу, — мрачно, но удовлетворённо поддакнул Попельдопель.
Гуанако хмыкнул.
Габриэль Евгеньевич (был?) писатель. Габриэль Евгеньевич в далёкой юности даже, кажись, с семестр посещал занятия в ПТУ Поэтов и Литераторов, но быстро забил на это неправедное дело. Если б не писательство Габриэля Евгеньевича, не завязалось бы у них с Гуанако столь прочных порочных связей, пару раз трахнулись бы — и дело с концом.
Гуанако познакомился с Габриэлем Евгеньевичем на экзамене. Не своём, чужом — Гуанако той зимой досрочно защитил кандидатскую и в весеннем семестре начал полноценно преподавать, но нагрузка была ещё плёвая, вот и соглашался подсобить всем, кто бы ни попросил. Заглянул в летнюю сессию за методичкой к одному приятелю, а тот взвыл: весь вечер уже сижу, все сдали, последний придурок остался, всё не идёт отвечать. В общем, приятель этот сбежал домой, расписавшись в ведомости, а послушать последнего придурка и как угодно его оценить попросил Гуанако.
Гуанако к придурку присмотрелся, зафиксировал бледность, замученность и отсутствующий взгляд, а ещё тонну макулатуры на столе. Думал — ну, результаты старательной подготовки к ответу, подхватил с собой и свалил в курилку, чтоб придурок остался один, расслабился и перестал психовать.
В курилке Гуанако натурально чуть не умер, подавившись дымом и хохотом.
Макулатура оказалась не экзаменационной, а художественной. Рукописью романа она оказалась. А роман оказался, простите за выражение, о духовных исканиях Набедренных времён образования Революционного Комитета.
Короче говоря, к концу своего четвёртого курса Габриэль Евгеньевич закончил эпическое полотно про Набедренных, который, мол, не Революции хотел и не идеологии переворачивания деревьев, а донести до широких народных масс истину скопнического учения.
Первый идеолог Всероссийского Соседства и блядские скопники!
Публика в экстазе.
А самое крутое заключалось в том, что полотно хоть и было сплошным искусством, а не наукой, но Гуанако ещё в курилке с одного взгляда разглядел, что материалов к полотну перекопана хуева туча. И (как бы это сказать, чтоб не святотатствовать?) при помощи определённых логических манипуляций на этой хуевой туче материалов действительно представлялось возможным доказать, что так оно всё и было у Набедренных с учением скопников.
Когда Гуанако вернулся в аудиторию к юному Габриэлю Евгеньевичу, ни о каком экзамене и речи уже быть не могло — только о роли скопников в деле Революции! В ведомость пошла какая-то там четвёрка, а Габриэль Евгеньевич в следующем году пошёл писать диплом к Гуанако. Про это самое, ага. Гуанако же его сдуру на том экзамене убедил, что романы — хуйня, а вот такое провокационное исследование, выполненное притом по всем правилам академически хорошего тона, — это да, это было бы охуительно. Габриэль Евгеньевич за лето созрел и припёрся с самыми серьёзными намерениями прямо к Гуанако, когда тот уже и думать забыл обо всяких там скопниках.
Так Гуанако получил своего первого дипломника, репутацию совратителя студентов и очень, очень много головной боли на всю оставшуюся жизнь.
Так Габриэль Евгеньевич бросил писать романы, по крайней мере — бросил показывать написанное кому бы то ни было. А ведь до Набедренных и скопников его даже издавали (даже нормальные издательства). Вот эту книжку, экземпляры которой сейчас спешно собирает по всем шкафам Ларий, Габриэлю Евгеньевичу заказали за приличные деньги, когда он был всего-то второкурсником. И на кафедре потом за курсовик засчитали, почему бы и нет — добротная же книжка вышла.