Не в том смысле Максима, что этому человеку полагается сбежать в ответственный момент, а в том, что он станет головой Университетской гэбни. Побег тут ни при чём. Дима вообще уже думать забыл о побеге. Вообще совсем. Сущая правда. И толком не понимал, чего так на Максима взъелся — в основном, видимо, потому, что Максим первым взъелся на него.
Каков запрос — таков ответ, ну или как там полагается говорить в этой стране.
(Пусть никто не поймёт неправильно: Дима всё ещё злился, но злился спустя рукава, по инерции. И всё ещё использовал смешанные метафоры, а вот это уже неутешительно.)
— А давайте выдвинем кандидатуру Дмитрия Борстена? — предложили Охрович и Краснокаменный.
— Он полноценный гражданин Всероссийского Соседства, даром что без прописки.
— Он всегда был без прописки.
— Пропишем его к Ройшу.
— Никто ни о чём не догадается, Ройш вечно укрывает у себя сомнительных мужиков.
— Ещё не старый, а уже такой развратник!
— А по-моему, кандидатура очевидна, — крикнул Дима. И ткнул пальцем в Ройша, если кто не уловил его указующий взор.
(Палец, как и рука, кстати, всё ещё были по локоть в «Вороновом крыле» от Габриэля Евгеньевича. Так тот и сохранится в веках, видимо: стопка высокохудожественных романов и несмываемые чёрные пятна на руке у одного хорошего человека.
Как можно догадаться, все эти разговоры происходили до звонка Святотатыча, который поведал, что Габриэля Евгеньевича нашли в Порту. Потому что после звонка Дима очень не хотел ехать, хотел посидеть ещё немного на кафедре и поговорить, но, конечно, поехал. Почти даже сразу.)
Все обернулись на Ройша.
Всем была, в общем-то, очевидна кандидатура.
Ройш лучше прочих присутствующих (вместе взятых, причём в квадрат) понимает в бюрократических наёбках, Ройш до мозга своих тощих костей университетский, судьба Ройша была предопределена задолго до его рождения.
— Да, — сказали Охрович и Краснокаменный (впервые на Диминой памяти хором).
— Нет, — сказал Ройш.
— А мы сказали — да, — повторили Охрович и Краснокаменный, надвигаясь на него.
— Или нет? Даже за одну встречу гэбен наши пальцы устали.
— Физическая синхронизация с Усиковым Вором слишком утомительна.
— Кроме того, мы презираем лживость.
— И тех, кто ставит находку объекта для потери невинности выше политики.
— Давай мы украдём твою невинность, а потом скажем всем, что её никогда и не было?
— Уж тогда-то ты не сможешь нам больше отказывать!
— И вернёшь усики Золотца!
— Почему нет? — сказал наконец Ларий.
Вероятно, это был ответ на изначальное твёрдое ройшевское «нет», а не на высказывания по вопросам невинности. Хотя варианты возможны.
Ройш полуобернулся и позволил себе приподнять брови.
Бушевание страстей!
— Я не обязан аргументировать свою позицию, — холодно провозгласил он (по-прежнему не вопросы невинности!), — но, с другой стороны, не вижу причин этого не сделать. Все мои заверения в том, что я не заинтересован в управляющей должности и не желаю быть элементом государственного аппарата, по-прежнему остаются в силе. Одно дело — найти и использовать — напомню, к слову, что безуспешно — несостыковку в служебной инструкции и временно принять на себя обязанности головы гэбни в экстренной ситуации. Другое — принять на себя это бремя на длительный период жизни. — Ройш даже повернулся всем корпусом, качнулся вперёд — ну точно сейчас лопнет от переизбытка чувств. — У меня складывается впечатление, будто вы все забываете о том, что существует мир за пределами чумы в Бедрограде. Так или иначе нынешний конфликт завершится, и Университетская гэбня продолжит функционировать вне его. Или не продолжит, но в таком случае весь этот разговор принципиально бессмыслен. Так вот: я предельно лоялен Университету, и вряд ли кто-то имеет право обвинить меня в недостаточной помощи по любым вопросам, в которых я сведущ. Во многом моя помощь оказывается действенной именно потому, что я использую неофициальные — и, как вам всем, несомненно, известно, не всегда законные — каналы. Стань я головой гэбни, моя и без того чересчур заметная персона привлекла бы ещё больше внимания. Это закрыло бы многие пути взаимодействия с государственным аппаратом. Поверьте, господа: моё функционирование вне гэбни основывается не только на моих, но и на ваших интересах.