— Игра уже не идёт по правилу «кто милее фалангам», — Охрович и Краснокаменный заржали.
— Игра идёт по правилу «кто кого переживёт».
— Тот, кто отправится завтра тетешкаться с Социем, не переживёт.
— С наибольшей вероятностью он получит по голове чем-нибудь тяжёлым и станет объектом для шантажа.
— Примерно как Бровь, о судьбе которой ему обещали рассказать.
— И расскажут, они же всегда держат слово!
— Не припомнить и случая, когда Бедроградская гэбня была бы нечестна.
— Дима пойдёт, чтобы узнать про Бровь, следующий пойдёт, чтобы узнать про Диму.
— Может, распределим места в очереди уже сейчас?
Ах вот оно что.
Ну спасибо вам, о Охрович и Краснокаменный, честнейшие из честнейших.
О незначительном нюансе, связанном с Бровью, Диме до них никто не говорил. И, судя по рожам Ройша и Лария, не намеревался.
Дима разозлился бы, но как разозлишься, когда Ройш первым же отговаривает от встречи. Не нужно быть ни гением, ни самородком, чтобы догадаться, нравится ли Ройшу такая ситуация.
А ещё, например, не только Ройша волнует Бровь.
Ещё, например, не Ройш тупо забыл сказать Максиму, где она должна ночевать.
(И именно с тех пор никто не видел — ни Брови, ни трупа.)
В общем, Дима всё-таки разозлился.
И прекрасно знал, на кого, но уютнее было думать, что на этих четырёх уродов.
— Вряд ли вы стали бы меня отговаривать, если бы не знали, что я пойду — так и так пошёл бы.
Знали, конечно, — Ларий вон с готовностью проглотил тоскливый вздох.
— Назови хотя бы одну причину, которая привнесла бы в это решение подобие элемента разумности, — монотонно потребовал Ройш.
Даже и не придумать, с чего начать.
— Весь этот роман с Бедроградской гэбней — просто развёрнутая вариация среднеотрядской влюблённости, — голосом диктора, зачитывающего древнеросскую былину, поведал Дима. — Жить постоянными догадками, пытаться додумать, что у пассии в голове, тыкать наугад — короче, свихнуться можно. Не знаю, как вам, а мне надоело. У меня вообще сложные отношения с ситуациями, допускающими чрезмерное количество исходов. Отсидеться три дня — и что дальше? Угодить в дурку на четвёртый, пытаясь понять, что ожидает завтра? Просто расслабиться? Я, конечно, тот ещё придурок, но мои высокие навыки интроспекции громко сообщают, что лично у меня не получится. Меня зовут поговорить — я пойду поговорить.
— Причины по-прежнему не прозвучало, — не без ехидства заметил Ройш.
— Ты знаешь её не хуже меня, — буркнул Дима. — В конце концов, если я буду достаточно милым и очаровательным, мне даже могут из любезности показать её тело.
Некоторым вон даже позволяли тела целовать. Хотя это, конечно, совсем другая история.
У Димы подобных интенций в адрес Брови не имелось, но он был готов послужить посредником.
Ройш вздохнул.
— Я знаю, что ты никогда не отличался здравостью в принятии решений и что твоё желание подставиться граничит с клиническим состоянием. Меня в меньшей степени интересуют причины такого поведения, хоть они и видны невооружённым глазом, нежели его возможные последствия. В прошлый раз, когда ты добровольно ушёл с кем-то из Бедроградской гэбни, дело закончилось Колошмой.
Колошмой, на которой обнаружился подозрительно живой Гуанако.
Гуанако, которого Дима к тому моменту как раз умеренно благополучно похоронил.
Гуанако, с похорон которого, видимо, и пошла мода на странноватые поступки в среде Димы.
— Да, и я ничуть об этом не жалею, — брякнул он.
— Верю, — ничего не выражающим голосом ответил Ройш. — Но, возможно, об этом жалеет кто-то другой.
Это прозвучало достаточно проникновенно, чтобы Охрович и Краснокаменный решили не спасать Диму своими комментариями.
Свежая новость: не только Диме не нравится хоронить близких людей.
Свежая новость с альтернативного радиоканала: Дима гарантированно побывал на большем числе допросов, чем любой из присутствующих. По крайней мере, в качестве допрашиваемого. У Димы наилучшие шансы что-нибудь выведать и выбраться целым, как обычно.
Хотя, конечно, кому это он сейчас рассказывает.