— Право не признаваться, куда они дели Бровь.
— Заражение Порта нашими руками.
— То есть как раз не руками.
— Другими частями тела.
— Вполне конкретного тела.
— Попробуй догадаться сам, вариантов не так много.
Максим не мог догадываться. Сейчас — точно не мог. По всей видимости, он прослушал краткий пересказ пропущенной им части радиопостановки «Чума в Бедрограде», но ничего, совсем ничего не понял. Сию секунду всё это менее важно, чем…
— Габриэль получил медицинскую помощь? — голосовые связки Максима всё-таки подчинились.
— «Габриэль», если б он был в сознании, предпочёл бы помощь не получать.
— Пошёл бы вешаться на белом дереве.
— Не пережил бы осознания того, что с ним творилось.
— И что с ним творили.
— Ты ещё не сообразил, о чём это мы?
— Или ты принципиально игнорируешь кощунственные подробности?
— Дело твоё, игнорируй на здоровье.
— Хоть кто-то будет иметь крепкое здоровье.
— Ах да, здоровье.
— Здоровье Габриэля Евгеньевича оставляет желать лучшего.
— Скорейшей кончины от осложнений оно оставляет желать.
— Потому что иначе кончина приключится в результате нервных потрясений.
— Есть, чему потрясаться: например, у него теперь шрам на щеке.
— И причёску ему испортили всякой там конспирацией.
— В общем, кошмар и ужас, лучше умереть.
— Но умереть на месте ему не дали.
— Его осматривал Дима. И решал, добить или пусть мучается, — тоже Дима.
— А Дима, как известно, недостаточно твёрд духом.
Бессильная злость — на себя, на чуму, на весь мир — наконец затопила Максима. Затопила, полилась через край, выплеснувшись на первое, что оказалось поблизости:
— Дима?! — Максим взревел, хотя ещё минуту назад он еле управлялся со своим почти пропавшим голосом. — Какого лешего Дима? Он же не врач, он же ни лешего ни в чём не смыслит, он же мог сделать ещё хуже!
Охрович и Краснокаменный пожали плечами.
— Тем не менее, ты зря негодуешь. Он не настолько бесполезен, как тебе хотелось бы.
— Без него никто бы не узнал некоторых волнующих деталей происшествия.
— Например, откуда у Габриэля Евгеньевича чума.
— Например, из-под крана.
Их торжествующий вид сбивал Максима столку.
— Как из-под крана? То есть Габриэль заразился дома? Но я не заметил ничего особенного, — задумался он и в ужасе осознал, что некогда было замечать: приходил поздно, валился с ног, потом и вовсе сбежал оттуда.
Леший.
— Напоминаем: распространяемый по трубам вирус и должен быть незаметным.
— Таков был план Бедроградской гэбни. Неоригинально, зато практично.
— И его даже воплотили без существенных изменений.
— Двое ребят из Медкорпуса: тавр и какой-то Дмитрий, ты, может, слышал.
— Какой-то очередной Дмитрий зашёл вчера в гости к Габриэлю Евгеньевичу.
— Правда, не застал того на месте, но зато застал косвенные признаки водопроводного заражения всего дома.
— Дезинфицирующий состав для труб, сделанный всё теми же ребятами из Медкорпуса.
— Повезло какому-то Дмитрию, первым донёс до общественности тревожные вести.
Ещё секунда — и Максим тут что-нибудь уничтожит. Разобьёт ящик с твиревой настойкой, голыми руками согнёт какую-нибудь металлоконструкцию неизвестного назначения.
— Бедроградская гэбня рехнулась, — констатировал Максим. — Да, я не прописан на Поплеевской, но доказать, что это моё основное и публично известное место жительства, не составит вообще никакого труда. На что они надеялись? Это же покушение на голову гэбни, это же сразу Колошма всем четверым.
— Про Колошму потом поговорим.
— Сейчас не до того, — придвинулись Охрович и Краснокаменный.
— Ты правильно про покушение вспомнил.
— Всё-таки следует удостовериться, не было ли оно успешным.
— Присядь, пожалуйста. И рукав закатай.
— Будем играть в докторов.
Максим, которого всё ещё колотило от злости, хотел опуститься обратно на ящик, но Охрович и Краснокаменный выразительно уставились на придвинутый стул. Максим подчинился.
Охрович и Краснокаменный не медики, но чтобы взять кровь на анализ, много специальных навыков не требуется. Максим снова бросил взгляд в сторону квадратного окна, позволил-таки себе начать пересчитывать мозаичные плитки, изо всех сил стараясь успокоиться.
Двенадцать квадратов. Записку с проклятым «я правда верю, что ваши дела важнее моих» писал не Габриэль.
Двадцать восемь квадратов и один потрескавшийся, обвалившийся, ставший почти что треугольником. Последнюю страницу рассказа под стеклом на платформе оставлял не Габриэль.