— Я не в-в-верю, — пробормотал он.
— Мне тоже, я…
— Я не в-в-верю, что у в-вас хватило наглости яв-виться ко мне.
Кончик шухеровского носа мелко подрагивал, но в остальном он выглядел почти нормально — нормальнее, кажется, чем во все предыдущие разы, что Диме доводилось его видеть.
— Я решил, что это честно.
— Мне известно имя, к-которое вы носите с рождения, но что в-вы за ч-человек, я не з-знаю. Не з-знаю, как в-вам удалось в-всё это провернуть, не з-знаю, зачем. З-знаю, — Шухер презрительно фыркнул, — ч-что в-вы втёрлись в д-доверие ко в-в-всему Университету, в-вы все там заодно. Я — нет. Я не желаю в-в-вас больше в-видеть — никогда в ж-жизни — но не имею в-возможности в-выгнать. П-поэтому уйду сам.
(Вот Попельдопель-то обрадуется.)
— Не переносите свой праведный гнев с меня на весь Университет.
Шухер ещё раз фыркнул, и от этого загадочнейшим образом стал будто выше ростом.
Чтобы снисходить, надо приподняться.
— В-вы — острое заб-б-болевание. Университет — х-хроническое.
С такой странной для него решительностью Шухер направился к выходу.
— Ваш уход не отменит того, что Бровь умерла, — перегородил ему дорогу Дима.
— Это нев-важно.
— Неважно? А что тогда важно?
Шухер попытался выйти, но наткнулся на категорическую физическую преграду.
— В-вы сами не видите? — раздражённо бросил он.
— Даруйте мне зрение.
— Чт-то, если верить в-в-вашим же с-словам, в-вы сгубили мою м-маленькую… — Шухер дёрнулся, его лицо заплясало, но он сдержался, — молодую н-наивную д-д-девочку, к-которая всей душой хотела в-вам помочь, и д-для вас это в п-порядке в-вещей. Д-для меня — нет. В-выпустите, я хочу найти Юра К-к-карловича. Мне нужно п-подать заявление об уходе.
Не в порядке, хотел ответить Дима, но ведь это было бы неправдой.
Это ведь ресурсы, все так громко смеются, когда кому-то не нравится называть людей ресурсами.
Дима не успел убрать руку из дверного проёма, но Шухер уже поднырнул под неё и пошёл слегка нетрезвой походкой по коридору. Нетрезвой — потому что только что осознал, что потерял самого дорогого человека на свете, хоть и не сказал этого вслух.
И это настолько не вызывало у Димы никаких эмоций кроме естественного отражённого раздражения (оба ведь, как минимум оба виноваты!), что, наверное, Шухер был прав.
Всё в порядке.
Всё в порядке вещей.
— Мы его успокоили, — радостно ухмыльнулись Охрович и Краснокаменный, подхватывая Диму под руки и запихивая обратно в аудиторию, которую он намеревался покинуть после нескольких печальных витков мысли.
— Уж больно переживал.
— Это вредно для слабого сердца.
— Пусть полежит немного, отдохнёт, столько потрясений за день — это многовато.
Шухер был перекинут через плечо Краснокаменного (и впоследствии сложен кучкой в углу аудитории).
— А вы не хуже меня знаете, что делать с чужим горем, — мрачно заметил Дима.
— Горем? Каким горем? — изумились Охрович и Краснокаменный.
— Хочешь сказать, у него что-то произошло?
— Мы-то думали, он сам выбрал столь неудачный момент покинуть университетские стены.
— Хотели ласково пожурить, когда очнётся.
— Не идиотничайте, — огрызнулся Дима. — Всё вы прекрасно видите и понимаете.
Охрович и Краснокаменный переглянулись и посмотрели на него свысока.
Весьма свысока.
— Знаешь, чем мы от тебя отличаемся?
(Ростом.)
— Ты видишь, что Шухеру грустно. Мы видим, что Шухеру грустно.
— Но мы видим также и то, что с медфака он может направиться в редакцию ближайшей газеты, не говоря уж о Бедроградской гэбне.
— И если Шухер расскажет ближайшей газете хотя бы пятую долю того, что тут происходит, грустно станет всем.
— Мы заботимся о благосостоянии общественности!
— И потом, пока он без сознания, он не может грустить. Разве это не славно?
— Ну и что дальше? — Дима посмотрел на бледного, без кровинки, и очень бессознательного Шухера, на лице которого, впрочем, читалась определённая безмятежность. — Под замок на двадцать лет, пока не сдохнет?
— Нам рассказывали, что ты не только хорош собой, но и баснословно сообразителен, — покивали Охрович и Краснокаменный.
— Всё-то схватываешь на лету.
— Просто как чайка.
— Вот и глаза такие же умные.
— Польщён, — Дима вяло подумал, что Шухеру стоило бы пощупать пульс, но, с другой стороны, Охрович и Краснокаменный умеют рассчитывать силу удара. — Сколько бы вы его под замком ни продержали, он продолжит знать то, что знает. И, как только вы его выпустите, сможет рассказать. Смысл?