— А, — хмыкнул Святотатыч и плеснул в похищенный у него стакан ещё бодяги.
— Она с наркотой, между прочим, — тоном крайне осведомлённого человека напомнил Муля Педаль. — Щас вскрыват’ начнёт.
— Тогда я пошёл разговоры разговаривать, пока меня не размазало совсем, — обрадовавшись поводу, вскочил Гуанако.
В том, что его сейчас на самом деле может что-то там размазать, он сомневался.
Но повод же!
Святотатыч и Муля Педаль за спиной обсуждали растущую популярность нового пойла среди озлобленного блокадой портового населения.
Максим сидел в комнатушке напротив.
Гуанако очень хотел навсегда остаться в Порту или, например, прямо сейчас сбежать в пассажирскую бухту и искупаться-таки, но вместо этого он решительно пнул дверь, ведущую к Максиму.
— И чё это было? — заявил он с порога и, сползши по двери, уселся на корточки (бодяга с наркотой оказалась круче, чем можно было предположить).
Максим молчал.
Так как бодяга с наркотой оказалась круче, чем можно было предположить, молчание Максима пришлось к месту.
Про таких хороших парней как Максим пишут скучные, плоские книжки без неожиданных подстав через каждые двадцать страниц. Фантастику с гражданским пафосом или что-то вроде.
Потому что такие хорошие парни как Максим предсказуемы, а фантастическим сюжетам, разворачивающимся в запутанных реалиях выдуманных миров, для равновесия нужны предсказуемые герои.
— Более предсказуемо было бы, если б ты палил по мне, — высказался в потолок Гуанако. — Ты меня удивил. Уважаю.
Максим крякнул где-то там в недрах комнатушки.
Один раз удивил — и хватит пока. Зато как!
Те же Охрович и Краснокаменный, впрочем, не удивились.
Охрович и Краснокаменный перед выездом на ритуал священного переодевания чучела позвонили Святотатычу, а тот сказал, что Димы нет, а сам он так забегался с аппаратурой, спизженной у Бедроградской гэбни (государственная символика очень уж почесала глубоко анархический менталитет Серьёзных Людей из Порта), что думал, Охрович и Краснокаменный Диму и увезли.
Охрович и Краснокаменный подождали, пока Святотатыч выяснит, с кем последним видели Диму, и, услышав ответ, мгновенно рванули по квартирам Максима. По отдельности, ибо квартир две.
У Охровича и Краснокаменного есть чутьё и нет идиотской веры в лучшее.
— Ты б всё же дал какой-нибудь комментарий, — попросил Гуанако, сфокусировавшись-таки на Максиме.
Максим как Максим, только мрачный и какой-то пустой. Привязанный к батарее целым букетом любимых узлов Святотатыча. Без морской подготовки такие даже со свободными руками не распутаешь.
У Максима на правой руке совсем побелели пальцы, и Гуанако всё же принял кое-как вертикальное положение, потому что его вдруг очень припёрло ослабить Максиму петлю.
Максим не понял, брыкнулся, выкрикнул:
— Вы издеваетесь?!
То есть не выкрикнул — вышептал скорее уж. Но в любом случае — «вы».
Странно, непривычно, давно-это-было. Опять сбивается. Зачем?
— Нет, — честно ответил Гуанако.
Издеваться — это ходить в шелковой рубахе к бывшему командиру, например. Да и то.
— Тогда пристрелите меня к лешему, — выплюнул («вы»!) Максим.
— Приплыли, ёба.
— Я не хочу разговаривать, объяснять, оправдываться. Не хочу.
Гуанако вмазал ему с ноги куда-то в грудь. Несерьёзно, безо всякого желания.
— Дай угадаю: так ты станешь общительней, потому что тебя задевает, когда по-хорошему. По-плохому проще?
Максим мотнул тяжёлой головой, но вышло уже менее убедительно, чем раньше.
— Прости, не сообразил сразу, — Гуанако картинно вздохнул, пытаясь вспомнить шелково-рубаховые ощущения. — Наверное, чтобы ты сам захотел мне что-то рассказать, я должен тебя демонстративно не слушать. Ты не умеешь по-человечески, ты же пресмыкаться любишь.
Как желваки-то заходили, а.
Нести всю эту чушь было неловко. Особенно неловко — потому что эффект, увы, наличествовал.
— Только предупреждаю сразу: совсем уж эталонным Габриэлем Евгеньевичем морду воротить я не смогу, ага?
— Перестаньте паясничать! — рявкнул Максим, и это вышло у него отлично.
Этак преподавательски. Если не гэбенно.
Гуанако даже задумался на секунду, от кого он чаще слышал в своей жизни «перестаньте паясничать» — от преподавателей или от разнообразных голов гэбен?
— Это ты перестань, — ляпнул он. — Нечего уже, Дима-то откинулся.
Максим глянул непонимающе, пошевелил губами.
— Сделал, сделал ты, чего хотел. Теперь поведай, нахуя.