И ведь главное — даже если заняться поиском правых и виноватых, докопаться до того, кто первый начал, выяснится, что вначале было либо недоразумение, либо какая-нибудь ну такая ерунда, о которой и говорить стыдно. А потом одно, другое, третье — и теперь уже не остановиться ни первой стороне, ни второй.
Вот и Дима туда же:
— Ничего Университет не продует, если докажем, что это они на нас наезжают. И докажем. Впрочем, — он почесал макушку и поёрзал в слишком большом кожаном кресле, — это занятие всяких там максимов и ройшей, а мы тут исключительно по медицинскому вопросу спасения всех и вся от неминуемой гибели.
Попельдопель вздохнул.
И вздохнул ещё тяжелее, когда в ту же минуту раздался стук:
— Юр К-к-карлович, можно? — вот кого здесь сейчас не хватало, так это Шухера.
Покойник Гуанако ощутимо напрягся: посторонние штурмуют помещение! Покойник Дима повертел головой и сделал вид, что тоже волнуется.
— Расслабьтесь, если мы таки будем кого-то лечить, то вот нам и специалист нужного профиля, — с очередным вздохом пояснил Попельдопель, — неплохой даже. В политику не посвящён вовсе, полуслужащим не является, про гэбню не знает… но я бы его, наверное, привлёк к работе по спасению всех и вся.
Попельдопель говорил в два раза медленнее, чем обычно говорил Попельдопель. Растя-я-ягивая слова-а-а, делая неуместные па-а-аузы и очень надеясь, что Шухеру надоест стоять под дверью. А привлечь его к работе можно когда-нибудь потом. Когда-нибудь.
— Войдите, — наконец сдался он.
Шухер вошёл.
Он не то чтобы был плохим человеком, но каким-то… каким-то… мелким, что ли. И не то чтобы плохо работал, просто медленно, в своём собственном ритме, и чего у него ни попроси, всё равно скажет «А? Что? Попозже» и преспокойно забудет задолго до наступления этого своего попозже. Попельдопель от такого отношения к делу впадал в бестолковую ярость, но приходилось мириться — специалист-то Шухер и правда неплохой, доктор наук всё-таки.
Манная каша, вот он кто.
Тихая, сопливая, заикающаяся манная каша!
— Юр К-к-карлович, — повторно заикнулась манная каша и впала в ступор. Видать, разглядела покойников. Одного-то из них точно.
— Шухер! — дурным голосом заорал покойник Гуанако и бросился обниматься.
Попельдопель довольно усмехнулся: ну да, они же почти ровесники, они же на старших курсах как раз не сошлись на почве наркотических поставок в Университет.
А на глаз и не скажешь. Гуанако нынче снова отрастил волосы и даже напялил нечто крайне похожее на студенческий мундир, даром что бордового цвета, а тельняшку он и раньше под него носил — вот и вышел почти четверокурсник, в свои-то сорок. Шухер же отрастил только серьёзность. Сейчас посмотришь и не скажешь, что в былые годы он ругался с кем бы то ни было за оборот травы.
Время никого не щадит, просто некоторые успешно это скрывают.
Шухер опасливо замер в яростных объятиях Гуанако и вопросительно посмотрел на Попельдопеля. В самом деле, ещё ведь не весь Бедроград в курсе, что покойные покойники не очень-то покойные — а кончина светила науки истории в своё время была довольно громкой. Даже для непосвящённых в политику, для них ведь имелась своя легенда: светило науки пропал в экспедиции на другом континенте, ах-ох. Попельдопель вот весьма впечатлился в своё время, но так вышло, что через год или вроде того возникла Университетская гэбня, а у самого Попельдопеля вслед за этим возник девятый уровень доступа и прочие привилегии полуслужащего — в том числе и информационные.
В общем, смерть в горящем изоляторе на Колошме звучала эпичнее экспедиций, но Шухеру и экспедиций, кажется, хватило.
— Шухер. Над нами нависает очень, очень много работы. Тяжёлой, неприятной и безотлагательной. Безо всяких «попозже», — мстительно заявил Попельдопель, смакуя каждое слово. Надо припахать Шухера так, чтобы он после всей этой чрезвычайной ситуации встать не смог.
Будет знать, что случается с теми, кто отлынивает от трудов!
— Шухер? — Дима картинно прищурился. — Мой острый ум подсказывает мне, что вы, наверное, родственник Брови.
Брови?
Ааа, девочка с истфака.
— Мою д-д-дочь… — хотел было ответить Шухер, но Попельдопель с бессмысленным злорадством перебил его.
Заик легко и приятно перебивать!
— Он её п-п-па-п-п-паша. П-п-папаша, — пояснил Попельдопель и неожиданно для самого себя прибавил: — Папа Каша.