— Поэтому он и хранил твои шмотки столько лет?
Дима улыбнулся.
— Знаешь, а сходи к нему, раз уж ты всё равно без твири-в-жопе.
Инновационное предложение.
— Поскольку сегодня никто не учится и завтра не собирается, Ройш засел у себя дома, аки в бастионе. У него там нужные канцелярские принадлежности и любимые носки под боком, оттуда и работает. Или, что даже более вероятно, сидит со скорбной рожей и оплакивает судьбы Университета. Сходи, сходи, поднимешь боевой дух.
— Так он меня и пустил, — недоверчиво буркнула Бровь.
Если с тобой откровенно не разговаривают, вламываться прямо на порог — это как-то, ну, невежливо.
— Пустит. Если хочешь, можем на что-нибудь поспорить.
Бровь смерила Диму изучающим взором. Ну что с него можно взять?
— На галстук, — наконец решила она.
Дима ответил ей взглядом, которым рассматривают достойного противника.
— Ты ни перед чем не остановишься, да?
Попрощавшись с Димой и старательно избегнув повторной встречи с папой, Бровь улизнула с медфака.
Нет-нет, сама бы она ни за что не пошла к Ройшу домой, но одно дело — её личное мнение, а другое — ответственное задание по поднятию боевого духа в рядах. Тут, ясно, надо оставить в стороне страхи и двигать телом. Правда, предварительно имело смысл заглянуть на кафедру за сумкой: вдруг Ройш разгневается и исключит её из Университета? А в сумке не только сигареты с зажигалкой, но и любимый томик Толстоевского, и листовка с экспозиции личных артефактов древнего американского царя Итохлепа (на ней записан один важный телефон), и брелочек в виде хищной морды афстралийского козла на молнии, и (давно уже измятая) фотка Габриэля Евгеньевича для Галки.
Кафедра встретила Бровь радостной пустотой и незапертостью (как разумно было оставить здесь свои ценные вещи!). Ларий Валерьевич, положим, на медфаке, а вот где, например, те же Охрович и Краснокаменный? И дверь в завкафский кабинет, разумеется, заперта.
Хорошо хоть не нужно бегать и искать кого-нибудь, чтобы отчитаться о своём лишённом твири статусе, ибо Дима взялся сам сообщить Максиму (Аркадьевичу), «и вообще списки уложенных студентов есть».
Если пустой факультет выглядел болезненно, то пустая кафедра — скорее штабом сверхсекретной операции, откуда все разбежались по сверхсекретным заданиям. Собственно, им она и являлась.
И Бровь сейчас разбежится, у неё тоже задание.
И это так круто.
Чучело Набедренных свисало с потолка и всем своим видом говорило, что нужно не твирь в жопу совать, а деревья переворачивать. Государственная идеология, все дела. Корни и ветви, верхи и низы должны стать одинаковыми.
Наверное, при жизни у этого человека были очень большие проблемы, раз ему такое вообще в голову пришло.
Нет, ну серьёзно, ну вот как?
В поисках ответа Бровь задумчиво стащила с полки первый том ПСС Гуанако, упихнутый туда, между прочим, так плотно, что сразу ясно — для красоты поставили и ни разу в руки не брали. Может, в самом деле почитать? Вон какая обложка радостная, раскрашенная в цвета локальной катастрофы на заводе лакокрасочных изделий, наверняка Охрович и Краснокаменный оформляли. И фотка самого Гуанако действительно имеется. Экий он тут бледненький, в больших круглых очках, свитерке каком-то, смотрит в сторону. От нынешнего — только улыбка, простая такая и очень приветливая.
Он вообще приятный тип. Бровь с ним столкнулась на выходе с медфака, поздоровалась — ответил, хотя на роже было написано, что не опознал. Ну, в общем, оно и понятно, он же типа портовый, вот уже почти сутки как ездит взад-вперёд на бесконечных грузовиках — подвозит всякое там оборудование, лекарства (болеутоляющие, например, ага), ту же твирь. И при этом бодр и весел без всяких браслетиков-батареек. И с серьгой в ухе.
Вот бы с кем по пивасику.
Бровь ещё немного повертела книгу в руках, пытаясь понять, имеет она право на мелкое кафедральное хищение или нет.
Составитель — Онегин Г. Е.
Наверное, хлопнулся в обморок, когда увидел цвета обложек.
Наверное, у него с Гуанако тоже какие-нибудь сложные отношения — всякого встречного-поперечного просто так в Порту не раздевают. То есть раздевают, конечно, но это не круто. Круто — представить, как Габриэль Евгеньевич рыдал в рукопись, когда Гуанако пропал (умер, сел на Колошму, чего там с ним, в общем, было).