— Проходите, Тамарочка, — Маргарита Алексеевна улыбнулась так же сладко, как и в ресторане, когда мы подошли попрощаться. Глаза при этом оставались холодными, как у акулы.
Отдав матери пакет с тортом, Артем дотронулся до моего плеча: не дрейфь! И повел мыть руки.
— Сколько тут комнат? — тихо спросила я.
— Пять. Не считая гардеробной и кладовки. Держись, Том. В конце концов, мы всегда можем уйти.
В огромной комнате, поделенной на две зоны, гостиную и столовую, разговаривали, сидя на диване, Света и Алексей. Чуть поодаль был накрыт стол.
— Прошу, — пригласил Алексей Алексеевич, открывая бутылку вина.
На первый взгляд, это был самый обычный семейный ужин. Но я чувствовала себя так, словно пришла на собеседование. Вопросы задавали как будто невзначай, ловко вклинивая в общую беседу. Причем все с какой-то подковыркой, с подвохом, но при этом не придерешься. Впечатление складывалось такое, что хотят заставить нервничать, сбиться с нейтрально-вежливого тона, которого я старательно держалась.
«А что ваша мама, Тамара? Неужели вот так просто смогла оставить двоих детей и уехать? Получается, вы с братом без присмотра росли?»
«Вы так рано вышли замуж. Видимо, это было не очень обдуманное решение, не правда ли?»
«А что вас заставило выбрать медицину? Пример отца? Да и его возможности помочь наверняка не были лишними?»
Как только становилось горячо, Артем отвлекал внимание на себя, переводя разговор на фонд и другие предприятия, на знакомых и родственников. Света посматривала ободряюще и поддерживала его. Алексей сидел с таким видом, как будто ему все было до лампочки, а девушка брата — в первую очередь.
Я удивлялась, что не добрались до самого вкусного — моей специальности, но это приберегли на десерт. Во всех смыслах. Слово «венеролог» ни разу не прозвучало, но когда дошло до кофе с тортом, Маргарита Андреевна, уже выяснившая, что я пишу диссертацию и буду преподавать, даже не спросила, а вынесла вердикт:
— После защиты вы ведь больше не будете заниматься практикой, Тамара? Будете только читать лекции и руководить клиникой?
— Почему? — спокойно поинтересовалась я, хотя больше всего хотелось послать ее очень и очень далеко.
Мой вопрос поставил ее в тупик. Она даже растерялась. Ну правда, не ответишь же открытым текстом: «Да потому что вы, милочка, занимаетесь неприличной фигней».
— Ну… потому что… наверно, сложно все совмещать.
— У моего отца вполне получалось. И преподавать, и руководить клиникой, и принимать пациенток.
— Но это не значит, что получится у вас.
Прозвучало грубо. В сочетании с пренебрежительным тоном — особенно.
— Мама, у Тамары все получится, — четко и раздельно сказал Артем. И наступил мне под столом на ногу: молчи.
— Не попробуешь — не узнаешь, — все-таки ответила я.
После этого разговор скис. Даже не глядя на Артема, я могла понять, что он злится. И наверняка скажет, едва выйдем из квартиры: «Я же говорил!»
Мы уже собирались уходить, когда я пошла в туалет. А возвращаясь, заблудилась. Свернула в коридоре не туда и оказалась у двери кухни, где шел явно не слишком приятный разговор. Впрочем, услышала я из него только последние фразы.
— Двух раз было мало? — резко спросил Артем. — Если вы опять поставите меня перед выбором, он снова будет не в вашу пользу. И на этот раз окончательно.
74
— У нас это не войдет в привычку?
— Что именно?
Артем лежал на животе, лицом в подушку, а я — на его спине, уткнувшись носом куда-то между шеей и плечом, с жадным удовольствием вдыхая запах влажной от испарины кожи.
— Бешеный секс после проблем.
— Да он у нас и без проблем бешеный. Или ты боишься, что мы специально будем искать неприятности на свои преступные задницы, чтобы было еще побешеней? — хмыкнув, он нащупал не глядя мою ягодицу и слегка сжал.
Мне страшно нравилось, как вольно Артем обращается со словами. Речь у него была очень грамотная и правильная, но без излишнего пиетета к нормам. Слова он использовал как рабочий материал, послушную глину, изменяя по своему желанию и разумению.
— Ну… может быть. Что тебе мать сказала обо мне?
Не слишком деликатно спихнув меня со спины, Артем повернулся.
— А с чего ты взяла, что она что-то сказала?
Я чувствовала в нем раздражение, и оно было несколько иного рода, чем в субботу после банкета. Впрочем, нет. Напряжение, раздражение — это было как раз тогда. А сейчас — банальная злость, которую он с трудом скрывал. Скорее, напоминало его настроение перед нашей первой ссорой.