— Кофе хочешь? — словно и не я это сказала. Ведь не собиралась ему ничего предлагать. Только поблагодарить за то, что принес вещи.
— Спасибо, — Стас наклонился развязать шнурки ботинок.
В другой жизни я непременно навалилась бы на него сверху, прижалась к спине животом и грудью, а он бы выпрямился и повез меня. С дурацким «иго-го», под мой смех.
Я насыпала в джезву кофе, налила воды.
— С корицей?
— Если можно.
Наблюдая за шапкой пены, я чувствовала его взгляд, проникающий под одежду. Под кожу. И точно так же, как пена, откуда-то из глубины поднималось уже почти забытое возбуждение, дрожь желания.
Резко отодвинув стул, Стас поднялся, подошел ко мне. Положил руки на плечи. Я запрокинула голову, подставив губы и закрыв глаза. Зашипел, убегая кофе. Сдвинув не глядя джезву и выключив газ, я повернулась…
Мы набросились друг на друга с такой жадностью, с таким пылом, о котором давно уже успели забыть. Прямо на кухне, на столе, потом перебрались в комнату. Это было форменное безумие. Не слияние, не растворение друг в друге — взаимопоглощение. О чем я думала? Да ни о чем. Только быть вот так — близко, еще ближе!
А потом пришло отрезвление. Мы лежали, думая каждый о своем. Я пристроила голову ему на грудь, Стас — так привычно — намотал на палец прядь моих волос.
— Том, что мы наделали, а? — спросил он с горечью обреченности. — Но, может, еще не поздно?
Как же хотелось сказать: нет, не поздно, все можно исправить, все можно вернуть. Все будет по-другому. Но я понимала, что это иллюзия. Если мы снова будем вместе, пройдет какое-то время, и все станет по-прежнему. Я так и буду бегать по кругу, как слепая лошадь в шахте. Тащить его за собой, как мамка-нянька капризного, избалованного ребенка. Да, вероятно, я сама была виновата в том, что позволила ему сесть себе на шею и ехать, свесив ноги. Но исправить все это можно было только одним способом.
Расстаться. Окончательно и навсегда.
— Нет, Стас. Поздно. Ничего не выйдет.
— Тогда зачем? Зачем все это было? — оттолкнув меня, он сел, повернувшись спиной.
— Кажется, мы оба этого хотели, нет? Ты прав, не надо было. Мы развелись. Так лучше для нас обоих.
Не сказав ни слова, даже не взглянув на меня, Стас оделся и вышел. Я накинула рубашку и встала у окна сбоку — так, чтобы не было видно снизу. Медленно, опустив голову, он брел через двор к подворотне.
Открыть окно, окликнуть его. Или взять телефон, набрать номер. Дождаться, когда ответит, и сказать: «Я дура. Прости. Возвращайся. Я хочу быть с тобой»…
Телефон остался лежать на тумбочке. Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь выровнять дыхание. Стас скрылся под аркой.
В тот день мы виделись в последний раз.
54
Мне еще сказочно повезло тогда, подумала я, уже начиная дремать. В угаре мысль о предохранении нам и в голову не пришла. Забеременела бы — и действительно осталась бы со Стасом. И чем все это кончилось бы? Было бы у меня два ребенка и ни одного мужа. Ох, нет, лучше даже не представлять.
Уснув на этой мрачной ноте, сны я тоже видела не такие радужные, как прошлой ночью. И тем приятнее было проснуться от щекотки поцелуев.
— Просыпайся, солнышко, — наклонившись надо мной, Артем пробирался губами все дальше под одеяло.
— Я солнышко, как здорово! — повернувшись на живот, я подставила ему спину.
— Вообще-то я имел в виду, что на улице солнышко, но ты тоже. Посмотри.
Он встал, отдернул штору, и спальню затопило ярким светом, намекающим, что утро уже не самое раннее. Балансируя на краю кровати, я дотянулась до плеч Артема, повисла на нем и посмотрела в окно. И снова ахнула от восторга.
Внизу за деревьями с желтой и красной листвой синело небольшое озеро. Или, может, большой пруд. И даже окружившие сквер типовые блочные коробки не могли испортить эту картину.
— Летом вообще красота, — с забавной гордостью сказал Артем. Как будто сам выкопал это лужу и посадил деревья. — И, кстати, вот еще преимущество двадцать второго этажа: можно открыть окно и загорать голяком. И никто не увидит. Разве что Карлсон какой мимо пролетит.
Он неожиданно подхватил меня поперек живота так, что я съехала с кровати и оказалась лицом к окну, тесно прижавшись к нему всем телом. Подняла руки, закинула их назад, ероша волосы у него на затылке.
— Томка, как от тебя обалденно пахнет, просто крышу сносит, — он уткнулся куда-то мне под мышку. — Есть такая байка, что некий король или еще какой-то важный средневековый крендель писал свой любовнице: «Дорогая, я еду, не мойся». Недельки так за две до предполагаемого визита.