Старый егерь Мао хмуро покачал головой.
— Странно это, ваше высочество. Молодой господин Хань, что на запад ходил, достал косулю. Хоть на пустоши их никогда не было! А восточные отроги всегда зверьём кишели. А сегодня тишина такая, словно все повымерли. Не иначе Проклятый лис шалит.
Принц Чунь смерил его скептическим взглядом и усмехнулся.
— Лис? Его видели, что ли?
Мао пожал плечами и потёр шершавые руки о грубую ткань штанов.
— Никто не видел, господин. Но говорят, где он пройдёт, там пропадает всякая охота. Старые люди сказывали, что он предвестник всяких напастей. Шерсть у него словно огненный пепел, глаза нечестивы, а от дыхания вянут цветы и сохнет трава.
Принц Тайфай, стоявший у дерева, поморщился. Истории о лисе передавались из уст в уста, встреча с ним сулила несчастья всему городу, а то и целой округе. Каждый невольно проверил, на месте ли обереги, плотнее запахнул халат, словно это могло защитить от невидимой опасности.
Ли Чунь усмехнулся, отхлёбывая из фляги.
— Чушь собачья. Просто зверь чует приближение зимы, вот и забился в глушь. Рано или поздно вылезет.
Он говорил твёрдо, но в голосе его тоже угадывалась нерешительность. Даже он, закаленный в походах, чувствовал в этом безмолвии что-то зловещее. Младший брат, четвёртый принц Цзянь, молча смотрел в огонь. Он слишком хорошо знал эти земли, чтобы не понимать: происходит нечто необычное.
К костру подошёл император.
— А где принц Мин?
Охотники только покачали головами: Ли Мина никто из них не видел.
Цао Цзюньмин в сумерках он вышел из шатра и вскоре разыскал сестрицу Сун Линьсинь. Их матери были родные сестры, и потому он не опасался, что эта встреча, случись кому заметить их, породит ненужные толки. Линьсинь сидела в сумерках на раскладной лавке, кутаясь в покрывало и пустыми глазами глядя на лунный диск.
Цао подошел и непринужденно сел рядом. Линьсинь вздрогнула, но, увидев его, слегка улыбнулась.
— Что ты здесь делаешь так поздно, Цао?
— То же, что и ты, сестрица, — ответил Цао, внимательно разглядывая её. — Любуюсь луной.
Линьсинь помолчала, а затем, будто не расслышав вопроса, произнесла:
— Панжунь… так поступил со мной…
— Он не ценит настоящую любовь, — согласился Цао, чувствуя, как его план обретает четкие очертания, — и готов на всё ради своих амбиций. Кажется, он даже собрался избавиться от Ханя. Я еле отговорил его от этой глупой затеи…
Линьсинь встрепенулась. Цао, довольный произведенным впечатлением, наблюдал за ней. Линьсинь встала, начала ходить взад и вперед, словно испуганная птица, попавшая в ловушку, потом снова села.
Цао небрежно проронил.
— Надеюсь, он передумал. Я думал даже попросить тебя поговорить с ним, но… как ты это сделаешь, сестрица? — мягко спросил Цао, уже зная, что получил желаемый эффект. — Он, похоже, совершенно не слушает тебя… Но что будет с бедняжкой-принцессой Ицзюнь? — Он намеренно оставил фразу недосказанной, давая волю её воображению, потом вежливо распрощался.
Цао Цзюньмин был теперь уверен, что сестра, случись что, подтвердит, что он отговаривал Шэня, а сама попытается любой ценой предотвратить покушение.
Он был не первым мужчиной, грубо ошибавшимся в своих расчётах управлять женщиной.
Линьсинь осталась сидеть, но уже не смотрела на луну. Перед её внутренним взором предстал образ Панжуня, который совсем забыл о ней, увлекшись возможностью породниться с императорской семьёй. Она вспомнила последние дни: холодность в его глазах, отстраненность в разговорах. Она всегда мечтала о любви, а получила лишь разочарование и обиду. Сердце сжалось от боли.
Но чтобы не испытывать боли — нужно не любить. Это Линьсинь уже понимала, и все эти дни пыталась отстранить от себя образ любимого. Получалось плохо, но иногда ей удавалось на несколько минут отрешиться от своей беды, мысли её почти бездумно скользили по кромке леса, по полной луне, проступившей сквозь облака. Боль в эти минуты стихала, она была способна думать и рассуждать здраво. В эти редкие моменты дыхание выравнивалось, плечи расслаблялись, а сдавленность в груди отступала. Шорох листьев под лёгким ветерком, далекое уханье совы, мерцание звёзд — всё это сливалось в тихую, убаюкивающую мелодию, где не было места горечи утраты. Если бы эта тишина и забвение могли заполнить пустоту, оставленную Панжунем… Но, стоило ей закрыть глаза, его образ вновь возникал, напоминая о том, что истинный покой недостижим, пока сердце помнит.