Неужели она действительно позволяла ему брать себя за руку?
Линьсинь выпрямилась, ощущая странную, пугающую легкость. То, что ещё вчера казалось трагедией, сегодня обернулось лишь досадной ошибкой чувств. Она посмотрела прямо в глаза Панжуня — пустые глаза — и поняла, что ей совершенно нечего ему сказать. Он был скучным, словно выцветшая картина, которая потеряла былую яркость под лучами палящего солнца. Ей захотелось подставить лицо прохладному осеннему ветру и забыть затхлый запах, которым веяло от него.
Она снова перевела взгляд на Ханя. Не его ли красота, мягкость натуры и глубина духа оттенили вчерашней ночью ничтожество Панжуня, приоткрыв перед ней бренность её любовного чувства? Она никогда не сравнивала этих двух мужчин, просто сравнение пришло вдруг само, сразу убив все иллюзии и заблуждения.
Она развернулась к брату и заговорила об отъезде в город.
— Как только позволят, я уеду с Ван Мэй и семейством Ван. Передавай привет тетушке Фэйлян, скажи, что на будущей неделе я непременно навещу её.
Панжунь оторопел. Что с Сун Линьсинь? Цао Цзюньмин тоже заметил в Линьсинь нечто новое потому, что внимательно вглядывался в сестру, пытаясь понять, что она предприняла после разговора с ним. Предупредила ли принцессу о готовящемся покушении на Ханя? Однако Линьсинь явно не собиралась ничем делиться. Она кивнула Мэй, и обе направились к подводе семейства Ван.
— Что это с ней сегодня? — удивился Панжунь, глядя в след девушкам.
— Сестрица на себя не похожа, — кивнул Цао, — я пойду провожу её.
Цао хотел остаться с сестрой наедине, чтобы уточнить, говорила ли она с Ли Ицзюнь. Он поспешно догнал Линьсинь и снова удивился её холодному отрешённому взгляду.
— Ты видела принцессу Ицзюнь? — осторожно спросил он.
— Ицзюнь? — удивилась Линьсинь. — Нет, не видела. Зачем мне видеться с ней?
— Но… — растерялся Цао. Он вспомнил, что и вправду только намекнул сестре о необходимости предупредить принцессу о покушении на Ханя. Жаль, что она не поняла намёка. — Понимаешь, я думал, что Шэнь передумал убивать Ханя, но…
Линьсинь, однако, всё помнила. Она брезгливо отмахнулась.
— Что за нелепость? После похорон принца объявят траур, хорошо если на год, а то и на три. Ни о какой свадьбе Шэня с принцессой теперь и речи не будет. Кто позволит принцессе выйти замуж в год траура по брату? А за год невесть что случиться может.
Цао растерялся. Слова Линьсинь были весьма разумны.
— Что до Шэня, то он просто глупец. Истинная любовь — хрупкий цветок, обломанный и насильно воткнутый в чужую землю, он цвести не будет. Если бы можно было, убив соперника, заставить женщину полюбить себя, всё решалось бы куда проще. Но принцесса уже никогда не полюбит Панжуня, а Шэнь Гоцинь — тебя.
— Но почему? — изумился Цао, до дрожи пораженный жестокими словами сестрицы.
— Из-за Ханя Чжэньшаня. И неважно, жив он или мёртв. И принцессе, и Гоцинь была дана возможность сравнения, а после того, как человек попробовал блюдо с императорского стола, его уже никогда не соблазнит прелая квасная лепешка. Хань уже оставил след в их сердцах, который вам никогда не стереть.
Цао помертвел. Слова сестры были безжалостны, но он умом и сердцем неожиданно понял заключенную в них истину. «След в их сердцах…» — повторил он про себя. Это было самое страшное. Не сила, не власть, а неуловимое обаяние Ханя. Оно проникало в души, вызывая трепет и благоговение, которые ни Шэнь, ни Цао не могли ни купить, ни отнять.
— Значит, всё потеряно? — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к сестре.
Линьсинь лишь молча кивнула, её взгляд оставался таким же холодным и отрешённым.
— Что до убийства Ханя… Помни: Шэнь Панжунь — не тот человек, который тонет один. Он потянет тебя за собой.
Цао вздрогнул, поднял взгляд, надеясь увидеть в глазах Линьсинь хоть каплю сострадания, но её отрешённость была зеркалом его собственной безысходности. «Шэнь потянет тебя за собой…» — звучало как приговор. Цао понял, что Шэнь и вправду не допустит, чтобы он остался в стороне.
Он поспешно отошел от Линьсинь, вернувшись к императорскому шатру и стал свидетелем перепалки императрицы с настоятелем.
— Только поминальные ритуалы, Сяо. Когда тело Ли Мина положат в Лиловом павильоне, Хань должен вернуться, — императрица говорила спокойно, без нажима, но так, словно сообщала о решённом деле.
Сяо Сюэцзюань отвечал мягко, но твёрдо.
— Это невозможно, ваше величество. У меня всего два ученика, но Хао Гуана забрали преподавать в академию Ханлинь, и даже слышать не хотят о его возвращении в монастырь. Да, Хао Гуан, безусловно, выдающийся ум, но даже ему потребовались годы, чтобы достичь того уровня, что так поразил директора академии. И вы тогда поддержали его… — в тоне Сяо проступил явный и довольно ядовитый упрёк. — А потом… потом я потерял последнего ученика. Ханя Чжэньшаня оставили при дворе вы. А с чем остался я? Поминальные службы надо организовать в Лиловом павильоне, в храме и в усыпальнице. Но я же не могу один служить в трёх местах одновременно!