Но знатное происхождение — штука довольно сложная, оно может наделить хозяина чванством и гордыней, но может воспитать в нём смирение, самообладание и спокойствие: ведь ему не нужно никому доказывать своё превосходство и лебезить перед вышестоящими. Ли Лунчжэнь принадлежал к тому типу людей, которые несли в себе достоинство и величие древнего рода, не кичась этим. В нём не было ни спеси, ни заискивания, лишь тихая уверенность в себе человека, который стоял над суетой и политическими играми. Он презирал лесть и раболепие.
Ци, в свою очередь, был порождением мира интриг и молниеносных решений. Он привык просчитывать каждый шаг, предугадывать действия противника и использовать любую его слабость. Сейчас оба видели друг друга насквозь, но это пока не вызывало враждебности, порождая лишь любопытство.
— Да, из разговора с храмовыми служителями я понял, что вы — единственный, кто может объяснить произошедшее, — вежливо проронил Ли Лунчжэнь и остановился, желая по глазам собеседника понять, готов ли он поделиться имеющимися сведениями даром или придётся заплатить. То, что этому человеку нельзя угрожать, он уже понял. Сразу.
Ци, встретившись глазами с начальником судебного ведомства, довольно кивнул.
— Вы сочли, что угрозами от меня ничего не добиться, и прикидываете, в какую сумму обойдётся общение со мной? — спросил он так, словно прочёл мысли Ли Лунчжэня. — Что же, вы неглупый человек и не разочаровали меня. И сколько вы готовы заплатить?
Ли усмехнулся.
— Не каждому выпадает шанс обладать тем, чего нет у других, и казна империи сегодня к вашим услугам.
Ци усмехнулся и довольно кивнул.
— Да, вы не глупы. Но о цене вопроса поговорим, когда исчерпаем вопросы. Что вы хотите знать?
Ли не совсем уловил смысл сказанного, напрягся, но заговорил спокойно и размеренно.
— Меня, как и всех чиновников двора, поразили выпавшие из черепахового панциря символы. Но почему вдруг выпали именно они? Только в этом столетии гадание проходило четыре раза и ничего подобного никогда не выпадало. Конечно, непредсказуемость перетасовки восьмидесяти одного знака предполагает случайность выпадения всего наихудшего, но… почему при Вэне ничего подобного не случалось?
В глазах Ци неожиданно сверкнула молния.
— О… Вы и об этом подумали?
— А разве связи тут нет? — делано удивился чиновник.
Ци твёрдо кивнул.
— Есть, разумеется, есть. Был бы жив Вэнь, ничего подобного не случилось бы. Однако вы, если я не ошибаюсь, прагматик и не верите в то, что превышает наш разум?
Это было, пожалуй, верно, но Ли Лунчжэнь покачал головой.
— Ну почему же? Я не считаю пределы своего разума пределами бытия, просто мне слишком часто приходится иметь дело с низменными проявлениями людских пороков. Рассуждения о высоком, мистическом и непознаваемом занимают меня только в короткие часы досуга. Слишком короткие, чтобы всерьёз до чего-то додуматься, — с улыбкой закончил он.
— Я понял вас, — кивнул Ци. — Что ж, оставим мистику и поговорим о простом и понятном. Вам должно быть ясно, что сам факт любого предсказания, если оно известно большому числу людей, существенно влияет на ход событий: вероятность осуществления предсказанного события всегда выше непредсказанного.
Ли молча кивнул.
— Точно так же рассуждал и господин Вэнь. По его мнению, спокойствие государства, благополучие народа и покой на границах весьма важны для империи, и он делал всё, чтобы гадание Сына Неба предсказывало только благое.
Ли закусил губу. Сбывались его худшие опасения.
— Как он это делал? Договаривался с императором или сам менял таблички?
Ци, нимало не смущаясь, с готовностью растолковал, глядя прямо в глаза высокому чиновнику.
— Из восьмидесяти одного символа явное неблагополучие предрекали только двадцать. Их убирали. Остальные сулили успех, или, во всяком случае, отсутствие бед. Император вынимал благие символы хорошего урожая и удачных торговых дел, молва разносила по городам и весям добрые вести, и империя процветала, — Ци Цзинь Юэ развёл в воздухе кистями рук, словно веерами, и тихо закончил. — По миновании надобности дурные знаки, разумеется, возвращались в черепаший панцирь, — нахал с усмешкой потряс рукавом над столом.
Ли Лунчжэнь так сжал кулаки в рукавах халата, что ногти впились в ладони. Рукавом халата он вытер вспотевший лоб.
— Двадцать дурных предсказаний! Они были сброшены сверху, а этот увалень Сан Тянь даже не потрудился встряхнуть их…