— М-д-да…
Впрочем, на этот раз обстоятельства благоприятствовали расследованию. Одна из служанок при допросе Лю Биня вспомнила, как принцесса за несколько часов до смерти встречалась с Ван Мэй, своей дежурной фрейлиной. Ван Мэй, призванная для допроса, подтвердила это обстоятельство и добавила, что принцесса была с ней недолго, потом она спустилась в беседку у озера, где часто медитировал Хань Чжэньшань. Она застала его там и заговорила с ним. Полчаса спустя вернулась к себе, отослав её. Охрана в дверях видела, как она уходила. Принцесса осталась одна. После этого её никто живой не видел.
Приглашенный для беседы Хань Чжэньшань тоже с готовностью признал, что принцесса приходила к нему утром.
— Она была очень грустна и очень обижена, — тихо сказал он. — Как я понял, её очень расстроил поступок отца, приказавшего ей присутствовать в трауре на поминальной службе по принцу Ли Мину. Она считала, что он не должен был так поступать. Равно… — Хань Чжэньшань немного замялся, — равно её высочество принцесса Ицзюнь была обижена на её величество вдовствующую императрицу. Принцесса полагала, что та отнеслась невнимательно, даже безразлично к её чувствам. За время, прошедшее после поминальной службы, императрица ни разу не позвала её к себе, не попыталась утешить…
— Вы ей что-нибудь сказали на это?
— Я попытался объяснить ей, что его величество император безутешно скорбит по сыну, более того, его печаль умножилась тяжёлой болезнью принца Чуня, империя шатается, погиб род Чжао, охрана границ под угрозой. В таких условиях ждать от императора беспокойства по поводу женских огорчений было бы неразумно. Что до императрицы, она тоже оплакивает старшего внука и весьма обеспокоена здоровьем младшего. Однако…
— Однако?
— Однако мне кажется, что я выбрал неверный тон, ибо мои слова не успокоили принцессу, а лишь усугубили её печаль… Больше же всего её расстраивало, что теперь весь двор знает её тайну и она обречена на одиночество… Тут, я полагаю, она была неправа. Люди суетны, алчны и честолюбивы. Многие за право стать зятем императора женятся даже на демоне.
— И вы ей это сказали?
— Нет, конечно, — усмехнулся монах, — Говорить так было бы слишком жестоко с моей стороны.
— Но вы же понимали, что очень нравились принцессе Ли Ицзюнь…
Хань довольно равнодушно кивнул.
— Да, я, конечно, понимал это. Но что мне было делать? С того дня, как я попал во дворец с учителем Сяо, моей уединенной жизни пришёл конец, но поймите и меня, я — даосский монах, мне нет дела до мирской суеты и женских чувств.
— А вы сами знали, что принцесса скрывает гримом недостатки внешности?
Хань усмехнулся.
— Я замечал её хромоту и косоглазие, но особого внимания на это не обращал. Что мне за дело?
— Но вы же должны понимать, если принцесса сочла, что императрица, её бабушка, и император, её отец, пренебрегли её чувствами, это может иметь далеко идущие последствия. А уж позор на глазах всего двора…
— Я говорил ей, что истинная красота — внутри, что важнее всего — чистота помыслов, мудрость и доброта. Однако, как я уже сказал, мои попытки успокоить её оказались безуспешными. Возможно, ей следовало бы поговорить с кем-то, кто более компетентен в вопросах дворцового этикета. Я лишь монах, чьи знания ограничены духовными практиками.
— Но вы же могли бы дать ей совет, — настаивал Ли. — Повлиять на неё. Принцессы всегда ценили мудрость монахов. Ваше слово могло оказать большее влияние, чем все дворцовые советники. Боль принцессы была слишком глубока. Она искала понимания, которого, возможно, не могла найти ни у кого из присутствующих.
— А что я должен был ей сказать? — мягко спросил Хань Чжэньшань, поставив Ли Лунчжэня в тупик.
Ли Лунчжэнь понимал, что именно принцесса хотела услышать от этого человека. Он должен был сказать, что считает её очень красивой, не хромой и очень любит. И даже, что мечтает на ней жениться.
Но Ханю подлинно не было дела до принцессы. И принцесса, видимо, правильно его поняла.
— Я знаю пределы своих возможностей. Я могу предложить слова утешения, медитацию, направить на путь истинный. Но как изменить чувства принцессы, если она хотела невозможного?
«Да, глупая девчонка», — подумал Ли Лунчжэнь, вспоминая сцену, разыгравшуюся на императорской охоте. Принцесса, обычно такая гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить взаимностью. Но нельзя заставить любить. Можно лишь постараться быть достойным любви, но даже тогда нет гарантии, что она придёт. Некоторые двери лучше не открывать, а некоторые слова — не говорить.