— Но принц Ли Мин и принцесса Ли Ицзюнь! Что они вам сделали?
— Почему я должен щадить потомков того, кто не пожалел моих предков? — взвился Лис Вэнь. — Двое против сорока семи казненных? Императорский дом дешево отделался! И этот принц Чунь… Рано вы всё же меня остановили… У меня просто руки не дошли добить его. Однако ладно, одним больше, одним меньше…
— Вы — чудовище! Вы смотрели в глаза императрице, а сами убивали её внуков? Это переходит все границы!
— Чудовищем был её муженёк, покойный император, смотревший в глаза моему прадеду и приказавший по пустому доносу подлеца вырезать всю его семью. Мой прадед, мой дед, мой отец — все они были убиты им, невинные люди, погибшие из-за злобы и зависти одного придворного ничтожества! И что же, простить? Сложить руки и смотреть, как эта династия, потопившая мою семью в крови, продолжает править, наслаждаясь властью и богатством? Границы!? Где были ваши границы, когда мой прадед, старик, был повешен на коньке крыши собственного дома? Где были ваши границы, когда мою мать, молодую женщину, раздели и бросили собакам? Где были ваши границы, когда мою полупарализованную тетку зарубили возле старого сарая? Мой приговор — кара Неба!
Лис вздохнул.
— И, кстати, не стройте из себя святых. У тебя, дорогуша Цзинь Юэ, сто раз мелькала мысль разделаться с Панжунем. Я это сделал за тебя. К тому же — это я выбил из головы девицы Сун всякую мысль о Панжуне. Тут ты мне вообще по гроб жизни обязан. А вы, господин Ли, вырежи кто-то вашу семейку, любимую женушку и трёх детишек, поступили бы так же, как я, если не хуже. Легко быть добродетельным, пока по трупам собственных детей не походишь. Так что нечего тут приговоры выносить. Ладно, мне пора…
И Лис начал медленно бледнеть в воздухе и таять, расползаясь на мелкие клочки тумана… Его рыжая шкура теперь казалась призрачным золотом, прозрачным и невесомым. Глаза, полные жизни, погасли, оставив лишь два темных провала в исчезающем облике. Каждое движение растворялись, не успев достичь своего завершения, как будто сама реальность отказывалась удерживать его бренную плоть.
Стены и потолок легко пропустили сквозь себя его рассеивающиеся очертания, будто он никогда и не существовал. С каждым мгновением его силуэт становился все менее различимым. Только еле уловимый запах мокрой листвы и осенней сырости, смешанный с чем-то диким, напоминали о его присутствии, словно это было не исчезновение, а возвращение в свою первозданную стихию…
Последний отблеск рыжего мелькнул и угас. Воздух вокруг стал чище, прозрачнее, но вместе с тем словно потерял какую-то долю своего привычного наполнения, оставив после себя лишь легкую, едва ощутимую пустоту…
ЭПИЛОГ
— А знаешь ли, Сюань, — обратилась императрица к евнуху, — что истинная сущность соуса раскрывается лишь тогда, когда он проходит через руки мастера, который не только чувствует, но и слышит его?
Вдовствующая императрица, сидя на своем расшитом золотом троне, перемежая повествование о тонкостях кулинарии с воспоминаниями о былых пирах, держала в заложниках несчастного главного евнуха Сюаня. Тот, не смея перебить, лишь кивал, а в глазах его отражалась бездонная тоска. Он уже успел услышать о сорока семи способах маринования дичи, о шестидесяти пяти видах рыбных бульонов и о том, как важно подбирать специи, «чтобы вкус не был банальным, как наставления старой служанки».
Потом императрица перешла к описанию идеального баланса кислого и сладкого, сравнивая его с отношениями между мужем и женой — «немного терпкости, чтобы жизнь не казалась пресной, но и не слишком много, чтобы не вызвать отравления». Сюань, сглотнув, подумал, что отравление уже наступило, и что спасти его может лишь чудо или внезапный визит иностранных послов с их бесконечными формальностями.
Всё это случилось с вдовствующей императрицей после внезапного исчезновения её любимца Ханя Чжэньшаня. Он пропал неведомо куда, как в воду канул, и несмотря на организованные поиски, найден не был. Императрица едва не тронулась умом от печали, но постепенно нашла забвение в воспоминаниях о былых временах, которыми делилась с кем попало.
Погибший род Чжао заменил молодой полководец Мао Юнцин, отстроивший себе дом в столице и перевезший туда всю родню. Он до сих пор не женат, считаясь при дворе первым женихом. Сейчас никто не помнит, что род Мао происходил из Хунани, где предки Мао едва сводили концы с концами в грязи пограничных провинций, сегодня его род стал в столице одним из первых. В последнее время поговаривают, что он присмотрел в невесты Ван Мэй, единственную наследницу дома Ван, оставшуюся в живых.