Удрав от тесноты, вековые сосны так близко подступали к краю обрыва, что их корни свисали над песчаной, красноватого оттенка стеной. Корни, покачиваясь на ветру, тянулись к воде. Тянулись и никак не могли до неё дотянуться. А ласточки-норушки с лета ныряли под удобный навес, неся в клюве очередную мошку своим ненасытным желторотым деткам.
— Есть предложение: отдохнуть здесь немного, — насмотревшись на Волгу, бодро сказал дед.
Он сказал это даже как-то слишком бодро. И Витя по тону, по едва заметной нарочитости в голосе почувствовал, что деду снова плохо. Витя уже научился распознавать, когда деду становилось худо.
— Что, опять? — спросил Витя.
— Есть чуток, — сказал дед.
Раздвигая руками и палкой ветки, дед полез в самую гущу кустов. Ребята — за ним. И, пробившись сквозь кусты, неожиданно вышли к самому обрыву, на чудесную зелёную полянку. Уютная поляна словно распахнулась перед ребятами, маня прилечь в густую траву.
Кривясь от боли, дед проглотил таблетку, лёг, зажмурил глаза и затих. Лицо его с морщинками у глаз было обращено к небу.
Ребята затихли тоже. Сидели рядком, обняв поцарапанные коленки, положив на колени подбородки. Внизу под обрывом покачивались корни сосен, сновали с криком ласточки да гулял вольный ветер.
Удобную полянку разыскал дед! С трёх сторон огорожена кустами да соснами, надёжно укрыта от любого взгляда. А впереди бесконечный простор. Кажется, взмахни руками — и полетишь над Волгой в золотые неведомые дали.
— Красотища! — сказал наконец дед, открыв глаза. — Век бы тут лежал. До скончания света. Вот это Русь! А? Как сама жизнь — просторная, могучая, вечная.
— Прошло? — спросил Витя, оборачиваясь к деду.
— Отпустило немного, теники-веники, — вздохнул дед. — Сейчас ещё чуток полежу — и пойдём. И смех и грех прямо.
Над Волгой горячо светило солнце и гулял лёгкий ветер.
Дед полежал ещё и поднялся.
Они с трудом пробрались обратно через кусты. И запетляли по кладбищу в прохладном зелёном сумраке, между старинными надгробьями и склепами. Если бы они вошли на кладбище с главного входа, дед сразу нашёл бы могилы отца с матерью. Но зайдя от Волги, сделать это в запутанном лабиринте тропок оказалось куда сложнее.
Глава четвёртая
Нам с вами не по дороге
— Здесь, — сказал дед. — Сюда, ребята.
Две могилы лежали за общей оградой. На одной могиле возвышалась покрашенная красной краской пирамида со звездой. На другой — цементный, с проглядывающей тут и там галькой, крест.
— Редко я к вам, мама с папой, заглядываю, — вздохнул дед, снимая фуражку. — И приехал вон когда, а всё никак. Всё дела.
Ребята с дедом присели на скамейку у решётки. У лиц тучами гудели комары. Знай успевай отмахиваться да хлопать по ногам и шее.
Молча посидели несколько минут. Поотгоняли комаров. Встали и побрели к выходу. И всё молча.
— А вот тут мои похоронены, — сказал по дороге Федя. — Моя прабабушка с прадедушкой.
За низкой деревянной оградой стояли два внушительных деревянных креста. На холмиках — трава и цветы. Вокруг свежий рыжеватый песок.
На левом кресте надпись: «Матрёна Васильевна Прохорова. 1896–1965». На правом — «Фёдор Фёдорович Прохоров. 1877–1950».
— И тоже Фёдор Фёдорович? — удивлённо шепнула Люба. — А дедушку твоего как звали?
Удивиться действительно было чему. Федя ведь тоже был Фёдором Фёдоровичем. И Федин отец. Теперь вот оказалось — и прадедушка.
— Дедушку тоже — Фёдором Фёдоровичем, — сказал Федя. — У нас, у Прохоровых, традиция такая: первого сына в семье завсегда непременно называют Фёдором. Вот так поэтому и получается.
— Выходит, твой папа — старший сын?
— Старший. И у него ещё четыре брата есть, младшие. Больше потом не было. Потому что дедушку, папиного папу, значит, призвали в армию — и его убило.
— А у этого Фёдора Фёдоровича сколько сыновей было? — заинтересовался дед, показав глазами на могилу.
— У этого — девять, — сказал Федя. — И ещё семь дочек.
Помолчали немного, пошли дальше, к выходу. Тихо пошли, без слов. О чём на кладбище говорить? Дед с палкой прихрамывал впереди, ребята плелись сзади. Среди могил не очень-то тянет к разговорам. И шуметь, наверное, на кладбище неприлично. Тем более — петь песни.