Чуть получше чем смерть
Мерзость.
Иным словом Он не мог описать картину, представленную перед Его взором.
Он сидел в зловонной яме, которую почему-то называли словом “таверна”. На столе стояла кружка с ослиной мочой, которую почему-то называли словом “пиво”. Вонь немытых тел, смешанная с запахом экскрементов, провонявшая даже дерево, из которого были сделани полу прогнившие столы и скрипучие стулья, глубоко проникал в Его нос. Жуткая и громкая какофония смешения голосов толпы людей наполняла Его слух, что вызывало медленно растущую головную боль, зарождающуюся в виде коротких вспышек боли за правой глазницей.
Он сидел в углу помещения, далеко от единственного источника света. Мало кто вообще обращал внимание на скрюченную фигуру в простом грязно-коричневого цвета балахоне с глубоким капюшоном, не дающим и шанса рассмотреть лицо. Даже девица, принёсшая ту кружку с пивом, быстро забыла эту странную личность, оставив Его одного, окружённого лишь безмолвной тьмой. Но для жителей этого города тьма не была врагом - они рождались, жили и умирали в ее объятиях; они даже любили её, считали своим союзником, другом, ведь только тьма могла хотя бы не много скрыть их пороки.
Но Он видел всё.
Он был стар: телу было сложно находиться в любом положении кроме скрюченного; дряхлые ноги с трудом держали Его тело, постоянно напоминая о старости ноющей болью в правом колене; но не эти следствия прожитых лет мешали Ему больше всего. С опытом Он научился заглядывать в души других людей, даже самые потаённые двери человеческой души для Него были настежь открытыми, обнажая то, что Он предпочёл бы никогда не видеть.
Но Он не мог этому противиться.
Оглядывая грязную полость пещеры таверны, больше похожую на клоаку, Он всюду натыкался на лица. Их было много, несколько десятков, и были они до удивительного разными: ухмыляющимися и серьёзными, торжественно злыми и притворно невинными, горячо вожделеющими и уставше разочарованными. Но для Него они были одинаковыми, ведь Он мог видеть глубже.
Вот сидит грузный немолодой мужчина и допивает второй графин разбавленного вина. На нём одежда торговца среднего достатка, таких людей не часто встретишь в этих местах; пивное брюхо вываливается наружу из небрежно застёгнутого кафтана, как будто его застёгивал тот, кто раньше этого не делал; из-за проблем со здоровьем бледная кожа начала желтеть. Для Него было не сложно сделать вывод, что этот человек пару месяцев назад пережил серьёзное потрясение и с тех пор понемногу опускается на дно, скорее всего он, ошибочно, считал пребывание здесь самой низкой точкой человеческого разложения, которую только можно достичь, абсолютным дном. Но пил, конечно, не от удовольствия. У него умела жена, чей шёлковый платок он намотал на запястье и теребил без остановок. Но и не от горя. Это было отчаяние, желание напиться, чтобы разум не помешал покончить с жизнью; именно с такими намерениями он приходил сюда почти каждый день, но каждый раз ему не хватало смелости свести счёты с жизнью, как бы ему этого не хотелось. Желание, порождённое не любовью, но страхом, что дальше придётся жить в одиночестве.
Рядом с Ним, в том же далёком от света и посторонних глаз месте, сидел скрючившийся мужчина, чей вытянутый нос с горбинкой и настороженный взгляд делали его похожим на птицу. Лицо его было молодо, морщины только коснулись его глаз, но в них самих молодости не было. Он склонился над кучкой чёрных круглых кусков металла, что здесь принимают как монеты, и то опускал на них взгляд и трогал, то начинал с опаской озираться. Когда его грязные руки пытались соскрести с монет грязь, то лишь больше их пачкали, но эти, казалось бы, бессмысленные действия заставляли лицо этого странно молодого человека преображаться. Выражение его глаз постоянно менялось между двумя вариантами, но их обоих было сложно описать. Первое было можно было спутать с радостью, оно возникало, когда он смотрел на деньги, но в этом взгляде читалось отчаяние, вызванное осознанием крайне не долговечности этой суммы. Второе возникало, когда его взгляд отрывался от нажитого и обращался на других людей, его можно было описать как гремучая смесь страха и расчётливости, страх перед возможностью непредвиденных ситуаций и попыток просчитать самые худшие варианты. Так и сидел он в компании своих денег и страхов.
В центре, почти под самой люстрой, единственным источником слабого света во всей полости таверны, обжималась молодая пара. Они не были красивыми и, по Его мнению, у них не было ни малейшего повода так себя вести. Парень с излишками веса и широкой челюстью напоминал жабу; девушка была очень худа, а потому на обтянутом кожей черепе было отчётливо видно обилие бородавок. Но их это не смущало. Их интересовала лишь, вызванная отчаянием, страсть; они не знали, что будет завтра, а тому хотели отдаться всепоглощающей похоти, пока ещё могли это сделать. Больше их ничего не волновало.