Тогда её нашёл Жак. Не с глупыми утешениями, а с банкой газировки, конденсат которой капал на пол, как слёзы, которые она позволила себе. Он сел рядом, не спрашивая разрешения, его колено намеренно коснулось её дрожащего бедра, а плечо стало маяком в бушующем море стыда. «Ты торнадо, - сказал он, - сносишь всё на своём пути. Только ты умудряешься после бури разбрасывать не обломки, а надежду. И конфетные обёртки, конечно». Его смех в тот день прозвучал хрипло - он только что вырвался с тренировки, и запах геля для душа смешивался с железным привкусом крови на её губах.
Джинджер провела языком по выпуклости на внутренней стороне щеки, где заживала ранка от нервного прикусывания. Горький привкус напомнил о мочегонных таблетках, которые мама заставляла принимать во время еды. Сейчас она ответила бы иначе. Не съязвила бы про «нарцисса», а спросила: «А если торнадо устал? Если ему надоело быть стихией, которую все либо боятся, либо ждут, чтобы прибрать за ней мусор?».
Но тогда просто прижалась лбом к его ключице, украдкой вдыхая запах, который с тех пор изменился. Пальцы в её волосах не пытались пригладить непокорные кудри, а запутались в них, как в колючей проволоке. «Не привыкай», - буркнула Джинджер, чувствуя, как его смех вибрирует у неё в груди. И добавила про себя: «Потому что если привыкнешь, я могу поверить, что кто-то выдержит быть на пути моего урагана».
Щелчок затвора вырвал её из прошлого, заставив вздрогнуть. Джинджер обернулась и увидела Седрика, стоящего на ступеньках с фотоаппаратом в руках. Его карие глаза изучали её через объектив с холодноватым любопытством учёного.
-Ты что, следишь за мной? - Джини нахмурилась, застёгивая куртку, чтобы спрятать свитер.
-Нет. Просто... когда ты смеёшься, глаза у тебя всё равно грустные. Как будто смех - это дверь, а за ней пустая комната, - Седрик опустил камеру, резким движением поправив ремешок. - А я пытаюсь найти правду в людях.
Джинджер фыркнула, но уголки губ дрогнули. Седрик сел на два ряда ниже, держа дистанцию, словно понимал её недоверие. Его кроссовки были криво зашнурованы - деталь, которая неожиданно обезоружила.
-Дай угадаю: хочешь сфотографировать, как жирная девчонка ревёт на стадионе? - Она провела ладонью по щеке, стирая дорожки туши.
-Жирная? - он нахмурился, будто услышал абсурдный термин из чужого языка. - Знаешь, на каких фотографиях люди чаще всего задерживают взгляд? На тех, где есть противоречия. А ты как ёж - колючая, но настоящая.
Он переключил фотоаппарат в режим просмотра и протянул ей. Сквозь трещину на экране Джини увидела себя, залитую золотым светом, с растрёпанными волосами и следами слёз на щеках. Но вместо жалкой - она выглядела... живой. Как человек, разрешивший себе быть уязвимым, но не сломленным.
-Почему ты всегда снимаешь всех без спроса? - Спросила Джини тише, прикрывая рукой дрожащий подбородок. - Стейси говорила, ты даже её подловил в момент... - она запнулась, заметив, как его руки сжали пластик сидения до побеления кожи.
-Потому что люди не умеют видеть себя настоящими, - он достал из рюкзака старый снимок: мальчик лет десяти в слишком нарядном костюме, с лицом, искажённым плачем. - В детстве меня дразнили «куклой» из-за тощей фигуры. Смеялись, что я похож на девочку. Мой дед когда-то сказал: «Если смеются над твоей странностью - значит, ты вырвался из стада. А это дороже тупых ярлыков».
Джини рассмеялась, и звук получился хриплым, как после долгого молчания. Седрик кивнул, будто принял это за благодарность. Тишина между ними стала мягче, но не исчезла.
-Мама говорит, что если я хочу кому-то понравится - нужно меняться, - сказала Джинджер, возвращая фотоаппарат. - Твой дед оказался мудрее.
-А ещё страшным ворчуном, - Седрик провёл ногтем по трещине на экране. - Однажды он заставил меня снять сотню кадров лужи, пока я не понял, что даже в грязи есть отражение неба...
-Ты уверен, что поступаешь правильно со Стейси? - Она внезапно перебила, впиваясь в него прищуренным взглядом. - Снимаешь, суёшься в её дела...
Седрик встал, дернув рюкзак на плечо. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы перебирали ремешок камеры, выдавая нервозность.
-Я живу эту жизнь впервые, - он отвернулся, чтобы спрятать эмоции. - И не знаю, где грань между «правильно» и «больно»... - он сделал ещё один щелчок, запечатлев её руку, сжатую в кулак, готовую как к удару, так и к объятиям, и отступил к проходу. - Но иногда камера - единственный способ сказать то, что не получается словами.