Слова Седрика повисли в воздухе, густые и сладковатые, как испорченный мед. Грувер, до этого момента остававшийся безупречно статичной глыбой у стены, совершил почти незаметное движение. Не шаг, а скорее смещение центра тяжести, едва уловимое напряжение в широких плечах, будто он приготовился броситься вперед и сомкнуть дверь. Его взгляд, обычно направленный куда-то в пространство перед собой, резко сфокусировался на конверте в руках парня, а затем скользнул на профиль Мередит. Для Грувера эти слова незнакомого мальчишки прозвучали не как забота, а как первая нота похоронного марша для хрупкого счастья Стейси. Его челюсть сжалась так, что выступили бугры на скулах. Он не произнес ни звука, но его молчаливое присутствие в маленьком пространстве вдруг ощущалось как грозовая туча.
Мередит не дрогнула. Казалось, даже воздух вокруг нее застыл. Но внутри, под ледяной гладью ее самоконтроля, клокотал вулкан.
«О вашей дочери», - эти слова ударили в самое больное место, в ту трещину в броне, где пряталась вечная, гложущая вина и страх за Стейси.
Внезапно перед ней всплыли картины: бледное лицо дочери после того вечера в Лондоне, тусклые глаза, повязка на запястье... И этот мальчишка с его смазливым лицом и конвертом осмелился прийти сюда - в ее святилище, и тыкать пальцем в ее незажившие раны? Холодная волна гнева смешалась с паникой. Ее пальцы, все еще сжимающие дверную ручку, побелели от напряжения.
-Что именно, - ее голос прозвучал низко, почти шепотом, но каждое слово было отчеканено и брошено, как ледяная пуля, - дает вам право приходить в мой дом и обсуждать мою дочь, молодой человек? - Она намеренно не смотрела на конверт, делая вид, что он для нее не существует. Ее взгляд буравил его, пытаясь разглядеть истинную цель за маской ложной заботы. - Если у вас есть законные претензии или информация, касающаяся школы, вам следует обратиться к вашей матери. Как к директору. А не совершать незваные визиты.
Седрик не смутился. Наоборот, его улыбка стала чуть шире, увереннее, будто он ожидал именно такой реакции и знал, как ее обойти. Он легонько потряс конвертом, не навязчиво, но достаточно, чтобы привлечь внимание к его содержимому.
-Миссис Вайтвуд, простите, если я перешел границы, - он наклонил голову в подобии извинения, но в глазах не было ни тени раскаяния. - Но это... это не о школе. Это личное. Очень личное. И я считаю, что как человек, который... который заботится о благополучии Стейси, я обязан был показать это вам. Матери, - он сделал паузу, подчеркивая последнее слово. - Я не стал бы беспокоить вас, если бы не считал ситуацию серьезной. Очень серьезной.
Молчание опустилось тяжелым занавесом. Мередит чувствовала на себе взгляд Грувера, ощущала его неодобрение и тревогу как физическое давление. Она видела настойчивость в глазах этого Седрика. Серьезная ситуация. Эти слова били по ее самому глубокому страху. Что, если это снова... что-то похожее на Лондон? Что, если ее дочь снова в беде, а она последней узнает об этом? От этого мальчишки? Мысль была невыносима, но страх не узнать оказался сильнее. Гиперконтроль диктовал: узнать врага, оценить угрозу, взять ситуацию в свои руки.
Ее лицо осталось непроницаемой маской. Только едва заметное движение века выдавало внутреннюю борьбу. Она медленно, с ледяным достоинством, отступила от двери ровно настолько, чтобы создать узкий проход.
-Пять минут, - отрезала, и в ее тоне не было места возражениям. Это было не приглашение, а приказ. - Кухня слева.
Седрик, стараясь сохранить подобие уверенности, переступил порог. Его кроссовки гулко отдались по полированному полу. Запах цветочного освежителя и овощного супа смешался с легким шлейфом его сладкого парфюма - первое вторжение чужого в стерильную атмосферу дома Вайтвуд. Мередит закрыла дверь с тихим, но решительным щелчком замка. Звук прозвучал как приговор. Она не глядя поправила вазу с искусственными лилиями и, выпрямив спину, последовала за ним.
Кухня встретила их обманчивым уютом: теплом от плиты, тихим поскрипыванием половиц под шагами и густым ароматом лаврового листа, плывшим от кастрюли. Пар стелился над ней, как призрачная завеса. Безупречная скатерть, идеально разложенные приборы, тканевые салфетки, сложенные острыми уголками - всё кричало о контроле. Порядок был стеной против хаоса. И вот хаос в лице Седрика переступил порог.