Она замолчала, её грудь высоко поднималась и опадала. А через несколько секунд продолжила с леденящей четкостью:
-Если это ваш принцип воспитания - научить сына, что женщину можно просто взять, запутать, разрушить и выбросить - то он усвоил урок на отлично. Превзошел отца.
Стин слушал. Сначала с нарастающим шоком и недоверием, потом с глубокой обидой и, наконец, с холодной яростью, которая заставила его сжать кулаки под столом. Но когда Мередит произнесла последние слова, его лицо исказилось не от гнева, а от настоящей боли. Он встал. Не резко, а медленно, будто поднимая тяжесть.
-Довольно, - сказал тихо, но так, что слово прозвучало, как хлопок. В его голосе не было крика, там была глубокая усталость и горечь. - Вы говорите о манипуляциях? О нарушении границ? О жизни с тем, кто видит в тебе только объект? - он посмотрел на Мередит, и в его обычно ясных, веселых глазах стояла непроглядная печаль. - Вы понятия не имеете, что значит быть этой границей. Быть щитом для того, кто без тебя не устоит. Кто каждую ночь цепляется за тебя, как за спасительную веревку, боясь, что ты растворишься в темноте. Кто кричит во сне и просыпается в слезах, пока не убедится, что ты рядом! Никуда не делся! Живой!
Мередит отпрянула, будто от удара. В её глазах мелькнуло непонимание, быстро сменившееся ледяной догадкой.
-Вы хотите сказать, у него... есть кто-то? - её голос сорвался на высокой ноте.
Стин не ответил сразу. Он отвернулся, взгляд упал на холодную поверхность стола. Когда он заговорил снова, в голосе пробивалось что-то неуловимо теплое, но твердое, как сталь:
-Я хочу сказать, что Арчи - порядочный парень. У него есть человек, о котором он думает прежде всего. Всегда. С малых лет. Которая засыпала с его голосом. Которая держалась за него так, словно за ним - край. Которая научила его быть сильным. Вы называете это манипуляцией? Я называю это - связью. Которую вы, возможно, не поймёте.
Тишина повисла густая, неловкая. Мередит смотрела на него, пытаясь разглядеть ложь, но видя только искренность и усталую боль. Себастьян опустил голову.
-Кто она? - повторила Мередит, уже без прежней ярости, но с настойчивостью.
Стин смотрел прямо перед собой. Лицо его было печальным, но спокойным. И тогда, будто сама судьба решила вставить реплику, на столе резко загудел его телефон. Вибрация заставила подпрыгнуть чашки. Мередит, движимая холодным любопытством, невольно бросила взгляд на экран.
Имя: Лия. И фотография. Мгновение - и картинка впечаталась в память. Арчи стоял. Тени под глазами были глубже, чем она помнила по школьным снимкам, лицо - замкнутым, почти отрешенным. А рядом, прижавшись к нему так близко, что исчезло любое пространство между ними, - девушка. Рыжеволосая, бледная до прозрачности. Ее огромные серые глаза были прикованы не к камере, а к его профилю, с такой интенсивностью, будто боялись отвести взгляд даже на секунду. Обе её ладони впились в его руку ниже локтя, пальцы сжаты так, что выступали белые костяшки. Она казалась хрупкой веткой, приросшей к скале. Арчи не обнимал ее в ответ. Его рука висела вдоль тела, покорно принимая ее хватку, а во всей его позе, в опущенных плечах и слегка поднятых уголках рта, читалась непривычная для его возраста усталость и... что-то еще. Что-то тяжелое и неизбывное. Он выглядел так, будто устал быть нужным. Или знал, что всё равно не уйдёт.
Мередит отвела взгляд, но образ врезался в сознание. Внутри что-то ёкнуло, резкий спазм сжал желудок. Холодный вывод все равно сформировался, но теперь был окрашен не только гневом, а леденящим ужасом иной реальности: «Он... привязан. Намертво. И этот груз... он не по силам мальчишке. А моя дочь... Что она в этой картине? Инородное пятно? Опасная иллюзия?».
-Она - не ваша забота, - Стин произнес после тяжелой паузы, его голос был низким, как гул подземного толчка.
Он поднял телефон, пальцы сжали корпус так, что побелели суставы, прежде чем сбросить вызов. Его движения были медленными, словно каждое давалось с нечеловеческим усилием. Голос потерял всю теплоту, став усталым и обезличенным, но несущим в себе скрытую сталь.
-Мередит, Себастьян, - Стин положил на стол несколько купюр, аккуратно, без лишних движений. - Я сделаю вид, что не слышал сегодняшних слов. Забуду их, - он посмотрел на них, и в его взгляде, обычно столь открытом, теперь читалась только глубокая пропасть разочарования и усталости от несправедливости. - Но. Моя семья... мои дети... - с трудом подбирал слова, будто каждое обжигало язык. - Они - мой храм. Моя крепость. Моя единственная непоколебимая истина. Потому... прошу вас. Забудьте имя моего сына. Навсегда. Не произносите его. Не думайте о нем, - он сделал шаг назад от стола, его взгляд, тяжелый и неумолимый, скользнул по ним, задерживаясь на бледном, потерянном лице Себастьяна. - В противном случае... я сотру всякое напоминание о вашем вмешательстве с лица этой земли. Без сожалений. Без предупреждений.