Пока Тилон развешивал в своем шкафу одежду, а то, что не помещалось складывал в выдвижные ящики, я продолжал дивиться разнообразию и количеству его имущества. Создавалось впечатление, что он каждый день новый наряд одевать собирался. Тоже из богатой семьи, иначе и быть не может. Интересно, среди поступающих вообще есть такие же, как я?
Хотя в общем и целом Тилон показался мне нормальным парнем. До вечера мы еще успели обсудить предстоящие вступительные испытания, экзаменаторов и множество тем меньшей значимости. Ну, во всяком случае, проблем с соседом у меня возникнуть не должно было.
Правда, влетевшего в окно Эстебана Тилон сначала хотел прогнать, запустив в него учебником по «теории магии». Сова такой встречи не ожидала, и от потрясения чуть не проговорилась, возможно — нецензурно, но к нашему общему счастью сдержалась. Пернатый друг только с укором посмотрел на меня, будто я тут в чем-то был виноват. Я только развел руками.
Пришлось объяснять Тилону, что сова принадлежит мне.
— Оригинально, — ответил тот, оценивающе разглядывая глазастую птицу. — В прошлом году у моего соседа кошка была. Но сова то, конечно, экзотичнее.
Остаток вечера Эстебан провел на правой половине письменного стола, старясь держаться ко мне поближе.
Утром я проснулся с таким беспокойством, что не знал, за что взяться. Достал из шкафа наряд, купленный специально для экзаменов, переоделся, растолкал спящего Тилона. Он, в отличие от меня, не волновался вообще, словно не второй год пытался поступить в Университет. Так и хотелось сказать ему: «Эй, шансов то больше не будет!»
За завтраком вся когорта поступающих была мрачнее тучи. Я не слышал обычного гама, шуток и смеха, вместо этого лишь раздавались редкие покашливания. Все были сосредоточены и взволнованы.
Теа выглядела еще хуже — губы сжаты в тонкую нить, лицо бледное, даже взгляд потух. Нервно поздоровалась со мной, ковыряя вилкой жаренную картошку в тарелке. Есть мне, кстати, тоже не хотелось.
Если Кир и волновался каким-то образом, то по его виду это определить было невозможно. Да он всегда хмурый и подавленный какой-то, что тут изменится? Но думалось мне, что и он все же волновался. Как и все остальные присутствующие, что создавало в столовой атмосферу безысходности и уныния. На казнь, что ли, идем?
После завтрака народ неровной цепочкой потянулся в главное здание Университета. Даже стоявшая в тот день теплая солнечная погода не могла бы улучшить всеобщего настроя. Еще никогда в холле не было так людно — обычно казавшийся огромным зал теперь стал вроде как меньше и теснее из-за собравшихся учеников. Многие судорожно листали учебники в надежде запомнить лишние крохи информации. Я решил книгу с собой не брать — с таким мандражом внутри все одно читать невозможно. Да и не изменишь этим уже ничего — ты либо готов, либо нет. А дальше остается надеяться на свои знания и удачу. Меркис что-то там говорил про удачу и успех, но сейчас у меня все лишнее из головы вылетело.
Около десяти в холле появился высокий молодой человек в синей мантии и с очками-половинками на носу.
— Поступающие, внимание! — провозгласил он, вскинув руку вверх. — Можете проходить в аудиторию. Не толкаться, спокойно и не спеша.
Про аудиторию-то услышали все, а «не толкаться и спокойно», видимо, пропустили мимо ушей, потому что в тот же момент началась такая толчея, что мастера в очках чуть самого не затоптали.
Я оказался примерно в середине людского потока. Добрался до второго этажа без приключений, хоть сзади и напирали. Неужели все уместятся в одной аудитории?
Все мои сомнения по этому поводу рассеялись, когда я прошел мимо двери с металлической цифрой «шестнадцать». Да тут и больше человек войдет! Аудитория была громадной и светлой. Ученические места ступенчато шли снизу вверх так, чтобы было видно преподавательский стол даже с самого последнего места. Ряды мест тянулись далеко вглубь аудитории, так что даже их количество сосчитать было трудно.
За кафедрой восседали трое. Один — лысоватый старичок в голубой мантии с золотыми узорами. Он лениво скреб пальцами свою клочковатую седую бородку, с улыбкой разглядывая волну учеников. Второй оказалась женщина с иссиня черными волосами и подведенными темной тушью глазами. Ее пухлые губы были также накрашены в темный тон — что-то вроде фиолетового. Она, в отличие от своего коллеги, не улыбалась, скорее на ее лице читалось безразличие. Сидела, осматривая ногти на правой руке, остальных не замечала вовсе.