Бруно разговаривает с Луиджиной так, как будто мед источает. Это он впитал с молоком матери, хотя точнее будет сказать – с пармезаном отца. Его папа работал в бакалейной лавке, в которой продавались сыры, ветчина, макароны, а Бруно ему с юных лет помогал. Там он научился красиво заворачивать в бумагу все что угодно (ах вот почему его подарки всегда были так красиво упакованы!) и любезно разговаривать с покупателями.
Луиджина попадает под его обаяние, обещает помочь, но все же дело ничем не заканчивается. Она очень боится молний. Она должна посоветоваться с племянником, который чрезвычайно занят, потому что работает адвокатом в Милане.
– Да, синьора, – говорит Бруно покорно, – конечно, мы подождем.
Почему он не призвал ее к здравому смыслу? Почему бы ей не посоветоваться с сыном Артуро, при чем тут какой-то племянник? Ясно же, что если молния попадет в столб, то ее помидоры и кабачки никак не пострадают.
– Понимаешь, – говорит Бруно, – если бы не Луиджина и молнии, возникло бы какое-то другое препятствие. А с Артуро я вообще связываться лишний раз не хочу. Так уж устроена Италия. Торопиться здесь бессмысленно, все равно быстрее не будет.
Но я не хочу ничего понимать и очень сержусь.
С каждым днем мое раздражение только растет, потому что перед утренним кофе мы регулярно заворачиваем в телефонную будку, и Бруно звонит в «ЭНЕЛ».
«Здравствуйте! Меня зовут Мария-Анджела. Сегодня у нас проходит замена программного обеспечения, звоните, пожалуйста, завтра».
– Писклявый голос, – обреченно говорит Бруно, вешая трубку.
Эрика, Анна-Джулия, Альба или Татьяна объясняют ему глубоким, томным, шепелявым или веселым голосом, что в «ЭНЕЛе» карантин, вирус, день святого Щинтиллиано – покровителя электричества, ставят антивирусную защиту или компьютеры не работают просто так.
Я чувствую себя мячиком, безнадежно застрявшим на начальном уровне компьютерной игры. У меня ничего не получается. Дела, на которые в Москве требовалось полчаса, тут не решаются и за две недели. Я ничтожество, а неэффективный менеджер. Но, может быть, дело не во мне, а в Италии? Может, нам лучше переехать в Москву? Перед моими глазами рисуется сладостная картина: вот я сижу в кафе, с чашкой чего-то горячего и крепкого, а под ногами у меня шуршат пакеты из разных магазинов. Звонит мобильный телефон – начальник хочет со мной посоветоваться, я ему отвечаю бодро и компетентно, он мною доволен, я тоже довольна – ведь это означает, что он меня не забудет, выпишет мне премию, и я смогу купить еще больше блузочек и туфелек, чтобы ходить в них на работу, и буду еще лучше работать, и так еще несколько десятков лет. А потом я сама выйду в начальницы, но уже не захочу ничего себе покупать, потому что стану старой и морщинистой, а деньги начну складывать в кубышку и когда выйду на пенсию, то куплю себе малюсенький домик где-нибудь в приятном месте, например на море или в горах…
Так. Стоп. У меня уже есть домик в горах, я как раз в нем сижу и горюю.
В знак протеста против окружающей действительности на следующий день я в бар не иду, а учу итальянский самостоятельно. Бруно, вернувшись, докладывает:
– Кьяра. Голос хриплый. Сегодня бастуют электрики, поэтому «ЭНЕЛ» вообще не работает.
Он купил мне подарок: большое зеркало. Моя радость длится считаные мгновения. Я в ужасе отшатываюсь от собственного отражения. На меня смотрит опустившаяся тетка средних лет: бледная, брови кустятся, волосы сивые, взлохмаченные. Издав стон, я берусь за телефонный справочник.
В трех салонах красоты никто не подходит. В четвертом советуют звонить в июле – августе. Почему?
Мне терпеливо объясняют: «Потому что летом в Лигурию съезжаются отдыхать пожилые дамы со всей Италии, вот тогда-то мы и нанимаем косметолога, а также маникюршу».
– Неужели местные молодые женщины не ходят к косметологу? – спрашиваю я Бруно.
– Им это не поможет, – глумливо отвечает он.
Да, я уже поняла, что лигурийки – маленькие тоненькие смуглянки с огромными глазами и копной черных волос – не его тип. Его тянет на экзотику! Это в Москве пышнотелые голубоглазые блондинки вроде меня встречаются пачками на каждом углу, а здесь я – редкая, удивительная птица. Одна на всю долину.