Многозначительно помолчав, дядя Леня упрятал в карман три баранки про запас, на черный день. И понуро направился дальше, к соседке, проверять исправность шлангов и газовых плит. После его ухода я еще немного посидела на кухне, припоминая черные дни, которые уже стряслись в моей жизни, опасаясь черных дней, которые еще предстоит пережить. Значит, надо будет купить баранок. На всякий случай. Для сил…
Над Москвой висело высокое пронзительно-голубое небо с легкими облачками. Я вырвалась на поверхность из метро. На вершине серой лестницы подземного перехода, на фоне ясного неба, среди толпы, но как-то отдельно от всего возникла древняя старушенция. В темно-синем нейлоновом платьице. В шерстяном платочке цвета зеленки. С крошечным страдальческим личиком, испещренным морщинами.
Бывает, яблочко антоновское никак не падает с ветки, крепкий у него и цепкий черенок. Земля тянет яблочко к себе, норовит проглотить, а сорвать не может. Висит яблочко весь сентябрь. Висит на голой черной ветке на фоне пасмурного октября. Не падает на продрогшую землю в ноябре. Так и висит всю зиму.
Сначала становится оно коричневым от холодов. Потом постепенно сморщивается от дождя и снега. Утрачивает сок. Усыхает, сжимается, превращается в морщинистый, крепко сжатый кулачок. Твердое, выдубленное, горькое яблочко, выветренное всеми ветрами, суть его – жизнестойкость в чистом виде, выживание из принципа, существование как таковое. Живое оно и омертвелое одновременно. Но в землю не спешит. И висит черствое всю весну, держится черенком за ветку. Окаменевшее, слитное. Земля его отпустила, больше не тянет к себе, позабыла о нем, невкусно ей такое. Чернеет яблочко родинкой на фоне неба. Стало оно частью ветки, накрепко, намертво с ней срослось.
Старушенция, которая вдруг нарисовалась передо мной возле метро, напоминала такие вот стойкие, окаменевшие яблочки. Уже немного парящая над землей, хрупкая, призрачная. Но в то же время – уставшая от своего упрямства жить и терпеть.
У нее в руке стыдливо, как флаг сдающегося без боя или как плакат о помощи, дрожала тельняшка: черные и белые полосы, на груди – золотая аппликация: крылья ангела и над ними корона. Ужасная, ненужная, дешевая вещь. Старушенция стояла посреди дороги упрямо, устало и скорбно. И рука ее с тельняшкой дрожала жалобно. Поэтому я остановилась, чуть улыбнулась, спросила, сколько стоит. Старушенция пролепетала сухими белесыми губами: «Сто двадцать рублей. Но отдам за восемьдесят, по цене закупки. Ничего не заработаю, только бы поскорее продать эту дрянь, сбыть ее с рук. Последняя она у меня. Отмучиться хочу и поскорее уйти».
Потом она помолчала и прибавила: «Стою с ней три дня, а никто не берет. Завтра я могла бы уже умереть. А теперь, значит, не умру. Не умру, пока от нее не отделаюсь. Не умру, пока не продам. Может быть, еще неделю придется здесь ошиваться. Долг на мне. На том свете, я знаю, мне будет лучше. Там все же нет таких унижений. А здесь моей пенсии хватает только на молоко и на хлеб. Отмучиться хочу, продать эту дрянь хотя бы по цене закупки и поскорее уйти. Но никто не берет. Вот наказание. И, спрашивается, за что?»
В тот день я купила тельняшку с золотыми крыльями ангела. В тот день я купила за сто рублей ужасную, ненужную, дешевую вещь. Теперь я верю, что однажды может встретиться тот, кто избавит тебя от мук. Кто отпустит тебя домой. Кто скажет: «Вот вам сто рублей. Идите домой. Но не надо умирать. Там нечего делать, на том свете. Давайте все-таки жить и радоваться каждому дню».