Теперь я точно знаю, что возле метро, летним вечером буднего дня, можно встретить старушенцию, похожую на каменное антоновское яблочко. Она не уйдет домой, пока не продаст все свои тельняшки. Она не сдастся, пока не заставит кого-нибудь из толпы почувствовать жалость или испытать кратковременный укол сострадания. Эта упрямая старушенция хоть ненадолго, всего на десять секунд, посвящает в ангелы самых обычных прохожих.
Иногда так важно не рассказать о себе. Чтобы сокровенное не высыпалось из пакета, не раскатилось по заледенелому тротуару, под ноги неповоротливой очереди за помидорами. Иногда так важно набраться скрытности, хитрости, силы и не рассказать о себе любопытному водителю попутки, когда он подвозит до метро, рассуждая о пробках в городе. Иногда так важно утаить себя и промолчать, даже если кто-нибудь начинает допрос. Всегда должна оставаться тоненькая прослойка тайны, которая отделяет от всего вокруг и не позволяет твоей жизни смешаться с шумом, стать шепотом.
Я, пожалуй, никогда не расскажу о том, как однажды мучительно захотелось искать его вслепую, будто на самом деле я навигатор, на карту которого нанесена точка его нынешнего местоположения. И о том, как мне захотелось искать во сне или наяву ключ, лоскут, шестизначный пароль или особенный камешек – недостающую или потерянную деталь, которая помогла бы все исправить. Я слишком отчетливо помню, с чего начиналась эта история. В те дни я была невыразимо легкой. Все мои вещи можно было сложить в корзинку маленького воздушного шара. Все лишнее было отпущено. Все балласты были сброшены, я могла бы оторваться и улететь куда угодно, в любую минуту. В ту осень моей невыразимой легкости мы с ним и познакомились.
Я, конечно, никогда никому не расскажу еще и о том, как на днях поджидала в ресторанчике одного человека. Обычная будничная встреча по работе. Ресторанчик был беломраморный, сочетал в интерьере приметы помпезных советских столовых и изящных французских кафе. А еще нечто неуловимое присутствовало в помещении, нечто невыразимое витало под потолком. И я вдруг остро почувствовала, как же мне теперь не хватает той легкости. Как же мне недостает легкости бумажной балерины или бабочки-шоколадницы, упивающейся своим полетом. А еще лучше – бездумной легкости неодушевленного предмета: лепестка, перышка или снежинки. Невыносимой и бесцельной, нечеловеческой, вечной, вселенской легкости. Я с болью осознала внутри множество грузил и поводков, дергающих меня во все стороны, тянущих к земле. Именно в этот день я поняла, что все мои начала уже пережиты, все мои главные встречи состоялись, видимо, я теперь направляюсь к концу пути. И тогда отчаянно захотелось подпрыгнуть, оторваться от пола, от земли, от лиц, от территории, от всего случившегося, несбывшегося, неминуемого и просто парить: легко, бесконечно.
Баба Валя всю жизнь прожила в деревне, в квадратной, сырой и темной избе с вросшими в землю окнами. Она там и зимовала, обогреваясь принесенными летом из лесу дровами.
Всю жизнь, с четырнадцати лет, баба Валя работала в колхозе, сначала была коровницей, со временем стала дояркой. Я ее помню еще молодой. Очень светлой. Круглолицей, с сияющим, добродушным лицом и водянистыми голубыми глазами, в которых сверкали смешливые и задиристые искорки.
Обычно она возвращалась с работы часов около шести. Летом, в жаркие дни, в это время как раз начинался предвечерний холодок, будто жара сдавалась ночи. И баба Валя решительно и широко шагала по стежке, настойчиво и твердо, с пятки. Несла в руке льняную авоську, а в ней – трехлитровую банку с молоком, батон белого хлеба и буханку. На бабе Вале обычно были выцветшие платья или сарафаны. Бледно-желтого и бледно-голубого цвета, в едва различимый, замытый цветочек. В них ей удобно было работать, можно было широко шагать и не опасаться выпачкать. Платья такие были не для красоты, а шились специально по выкройкам, чтобы не мешать труду и давать свободу движениям. Ведь двигалась баба Валя порывисто, горячо. И работала всегда много, с яростью, с радостью, с задором.
По пути с работы баба Валя весело перекрикивалась со всеми подряд. По ходу движения, споря, переругиваясь и приветствуя деревенских, она выясняла новости, последние происшествия, сплетни и слухи. Баба Валя умела голосить. Она была большим и непревзойденным мастером голоса. В минуты своего шествия с работы домой, маршируя по тропинке в самодельных галошках из обрезанных ржавыми ножницами резиновых сапог, она голосила, перекрикивалась и переругивалась. Иногда кричала в пустоту соседского сада. Иногда, угадав мелькнувший платочек вдали огорода, голосила приветственную вечернюю песнь. В которой ничего разобрать было невозможно. Ни словечка. Со стороны это был золотистый, медовый поток, чистый голос. Он звенел, дребезжал, лился по всей округе. С грубоватыми и добродушными переливами. С выкриками, причитаниями и прибаутками.