Неожиданно возник в городке этот улыбчивый человек в съехавшей набок вязаной шапочке. А потом так же внезапно пропал, перестал объявляться на набережной. И больше никогда его здесь не видели. Зато всю ту осень, всю зиму и весной безудержный ураган Алевтина и свора ее неугомонных штормов к городку и дальним бухтам не подступались. Словно на некоторое время отвлеклась Алевтина на другие какие-то развлечения и забыла о существовании места, к которому всегда тянуло ее неодолимое желание развеяться, разгуляться, безнаказанно побуянить, а потом без оглядки убежать прочь. Отдохнувшее от частых ее набегов море задумчиво перекатывалось в своей бездонной чаше. Ничто не мешало рыбачить. Ничто не вторгалось в преображение прозрачного и призрачного по весне городка в курорт, окутанный июльской музыкой, девичьим визгом, гомоном чаек, шумом речных катеров и переливчатым треньканьем велосипедных звоночков.
Через некоторое время капитан припомнил, как в конце серого и сырого, угрожавшего снегопадом ноября, среди заколоченных деревянных домов, которые все как один поджали губы, насупились и притихли в ожидании зимы, стал появляться невысокий человечек в огромных перекошенных очках на узком бледном лице. На нем висело пальто, скорее всего с барахолки, растянутое, распахнутое, напоминавшее крылья обессилевшей галки. Бледный человечек неуклюже продвигался по тротуару, щурясь в сумерках на номера домов, изредка что-то высматривая на мятом клочке бумажки. Иногда он вставал на цыпочки, принимался настырно колотить в запертую ставню какого-нибудь почерневшего за век дома. Или хлопал ладонью в молчаливую, пустую, потускневшую витрину. Но ему отвечали молчанием. Лишь ершистый ветрище, вылетев из подворотни, накидывался со спины, трепал полы пальто, пробирал насквозь.
Этот беспокойный человечек, которого будто несколько рук дергали за ниточки в разные стороны, рассыпал под ноги прохожим пожелтевшие квитанции и телефонные счета. От волнения у него дергалась и тряслась голова, со стороны казалось, что он то кивает в знак согласия, то крутит ею из стороны в сторону, отчаянно возражая. Бормоча, он силился нагнуться за своими квитанциями, морщился, подкашливал, хватался за поясницу, но никак не мог дотянуться до земли. Некоторые прохожие, случайно оказавшись рядом, поскорей проходили мимо, стараясь ничего не видеть, не чувствовать и не понимать в чужой жизни, которая их не касалась. Они на некоторое время теряли лица, превращались изнутри в затаившуюся тишину, ощущали горчинку легкой вины безразличия, стараясь не пропитываться ею и думать о насущном. Но обязательно находилась среди редких вечерних силуэтов сердобольная старушка или кроткая учительница гимназии, которым не к кому было спешить. Пожалев незнакомца, кто-нибудь все же останавливался, бережно вылавливал из лужи квитанцию, охая и причитая, подбирал с черного асфальта веер разлетевшихся телефонных счетов и подавал бледному человеку, прямо в его костлявую, трясущуюся руку, старательно пряча глаза от его пристального взора. Совсем скоро, к Рождеству, он тоже безвозвратно исчез.
Были и другие случаи странных и непростых людей, неожиданно объявлявшихся в городке и так же неожиданно растворившихся в дымке раннего утра, напоенного сыростью талого снега, горчинкой гниющей листвы и горячего шоколада. К незнакомцам здесь всегда приглядывались с пристальным вниманием. Особенно при угрозе урагана, при объявленном по радио штормовом предупреждении суеверные жители городка начинали выискивать на улицах и надеялись встретить по пути на рынок странного и непростого незнакомца, появление которого казалось таинственным и необъяснимым. Таким странникам в городке с давних времен угождали: вежливо указывали дорогу, провожали до нужного переулка, предлагали вызвать такси, а иногда приглашали в гости – выпить чаю, переждать дождь, поговорить о пустяках.