В последние дни из-за лихорадки и слабости капитан сомневался, сможет ли когда-нибудь навестить Марка, очутиться среди стеллажей со старыми телевизорами и граммофонами. Иногда он доставал из секретера серый конверт с пластинкой, клал на ладонь, чувствовал приятную тяжесть затаившейся музыки. Вспоминал, как однажды зачем-то купил эту пластинку на развале старьевщика. Несколько раз, почти отчаявшись, он был готов выбросить ее вместе с другим ненужным хламом. Но, опомнившись, все же прятал обратно в секретер, на всякий случай.
После исчезновения отца Марк, как никто другой в городке, заранее распознавал эти зыбкие дни, смутно таившие в сердцевине кисловатую льдинку, запах гнили взбаламученных со дна водорослей. И, конечно, он всегда заранее улавливал бешеный ветер-предвестник, яростный и непримиримый, с колким серебряным плавником, сообщающий, что ураган уже кружится в безудержном танце на самой середине моря, увлекая за собой низкие облака, мелкие игривые волны, неторопливых рыб, ослабевших чаек и окрестные буи. Кружится в безумном танце в центре хоровода ветров, намереваясь с часу на час двинуться к берегу и через день-другой накинуться на городок, как всегда безудержно и жестоко.
В городке верили, что в тоскливые, ветреные дни приближения урагана старец Николай неприметно является в городок – оберегать жителей и корабли от беды. Хромая старуха-соседка не раз утверждала, что это он, святой чудотворец, бродит по улочкам и по набережной реки, принимая личины странников и незнакомцев. Появляется то тут, то там, обнадеживая и оберегая от урагана всех, кого встретит.
Сероглазая торговка рыбой шептала капитану, что именно поэтому в городке с таким вниманием относятся к явившимся сюда беглецам из столицы, к коммивояжерам, одиноким туристам и молчаливым скитальцам. В их появлении усматривают тайную примету спасения. В них черпают надежду, что ураган на этот раз обойдет стороной бухту. Что городок, будто бабочка в ладонях своего святого, не пострадает от ветра и шторма. И самая старая липа, которая чернеет на набережной возле крепостной стены и развалин замка, останется невредимой. Цветочные часы не шелохнутся от бешеной пляски ветра. Все корабли уцелеют. Все лодки, яхты и катера останутся на привязи у своих причалов. Никто не пропадет без вести. И все останутся живы.
Глава четвертая
1
Обманчиво отступая ночью, растворившись без следа к полудню, лихорадка безжалостно набрасывалась по вечерам, расстраивая Лиду до слез, заставляя ее метаться по кухне или панически листать справочники в поисках новых средств спасения. От сочиненных ею травяных чаев и настоев капитан испытывал кратковременное облегчение. Каждое утро он без особой радости ловил позвякивающий хрусталем свет из окна. За холодным серым лучом, взрезавшим щель между шторами, тянулся медлительный день, по ощущению как будто последний. Лида неслышно проникала в комнату, всегда со своим невидимым подносом на голове, из-за которого она боялась сделать резкое движение, повысить голос, вздохнуть. Она теперь ходила на цыпочках и даже улыбалась с тщательно продуманной осторожностью. Боялась нечаянным словом или неумелым движением нарушить равновесие невидимого подноса и заполняющих его бокалов. Опасалась их тоненьким звоном растревожить кратковременные улучшения капитана, на некоторое время возвращающие его назад, на берег, домой из шторма.
Почти каждый день, внимательно вычитывая оздоровительные газетки, Лида все же находила в них всесильное средство, с помощью которого надеялась на некоторое время отвоевать мужа у его болезни. Она зубрила наизусть очередной рецепт отвара и верила в него слепо, свирепо, свято, до тех пор, пока температура снова не начинала подниматься, пока капитана не начинало знобить, будто его одного в целом мире безжалостно осыпал изнутри и снаружи колкий февральский снегопад, а потом бомбардировали осколки сосулек и крупные голубоватые градины, жестокие ледышки неба.
В последние дни со слезами на глазах, с дрожащими от отчаяния губами Лида упрашивала его пить хлорофилл. В инструкции рекомендовали принимать эту вязкую зеленоватую жидкость три раза в день, по столовой ложке после еды. В последние дни Лида верила в хлорофилл, купленный по совету хромой старухи-соседки в отделе гомеопатии ближайшей аптеки. Две столовые ложки темно-зеленой бурды, по вкусу похожей на лягушечью шкурку, казались ей последней возможностью, единственной надеждой. Капитан добродушно шутил, что людей таким образом превращают в овощи, годные только для просмотра вечерних выпусков новостей и телесериалов. Несмотря на лихорадку и пожирающую его слабость, улучив момент, когда Лида снова уткнется в газету, после завтрака он старательно сплевывал горьковатую слизь в сток кухонной раковины. И после ужина умело избавлялся от упрятанного за щекой глотка, украдкой исторгая отвратительную лягушечью зелень в унитаз.