Теперь целыми днями он неподвижно лежал на диване, не чувствуя рук, скрестив ноги под пледом. Боялся пошевелиться, старался быть прозрачным и прочным, безотрывно смотрел в окно. Облака напоминали серое пересоленное тесто. В некоторые минуты глаза застилала зимняя шведская тьма, озаренная тусклой луной и ее бликами, играющими на черной воде залива. Каждый вечер, когда температура поднималась и на щеках проступал пунцовый румянец, на душу набрасывалась ноябрьская финская тьма, какой она бывает, когда несешься по загородному шоссе мимо сосновых лесов, окончательно сбившись с пути. Иногда целую ночь его истязала непроглядная пожирающая тьма незнакомых полей, сквозь которую надо ехать вперед, вслепую, сквозь дождь. Ему вспоминались полупустые провинциальные городки-хосписы, созданные для неторопливых прогулок с собакой, для кротких смирившихся стариков, озадаченных лишь тем, чтобы смиренно тянуть однообразную нить жизни – день, еще день и еще, сотканные из неторопливых движений, вкрадчивых слов, тихой радости созерцания облаков, травы и снега. Без ожиданий, без далеких планов, без надежд. И, главное, без резких движений и чувств, нарушающих зыбкое равновесие.
Как-то вечером, истязаемый слабостью, капитан неожиданно вспомнил, что на одной из полок в гараже пылится никогда не использованный столик для пикников. Легкий складной столик, а еще – три новеньких шезлонга, купленные в надежде, что однажды удастся помолчать с женой и сыном на берегу, возле какого-нибудь незнакомого утеса, поросшего соснами. Капитан с тоской думал о том, что эти беспечные отпускные игрушки на самом деле всегда покупаются для одного счастливого дня, для кратковременного и случайного удовольствия, которое приходится ловить, которое надо успеть украсть у череды загнанных лет. Дачные гамаки, легкомысленные садовые столики, разноцветные пластмассовые кресла, пестрые зонтики от солнца, новенькие шезлонги, надувные бассейны кратковременного и случайного счастья теперь казались ему несбыточными, утраченными приметами прожитой жизни, в которую он уже никогда не надеялся вернуться.
Потом было утро, неуловимо мерцающее сизым, похожее на голубя, который на мгновение задержался на карнизе, но вот-вот сорвется и улетит. Лида не отозвалась, не прибежала на нетерпеливый зов. Видимо, было слишком рано, она отлучилась в аптеку или, надеясь немного отвлечься, вышла поковыряться в своем цветнике. Капитан на всякий случай еще несколько раз позвал ее, выдохнув себя без остатка в эти капризные крики. Обессиленно откинувшись на подушки, он еле-еле заглатывал воздух. С раздражением признал, что в груди больше нет ни зернышка, ни ростка, ни мельчайшего заряда будущего. Кажется, в это пасмурное утро все его существо было израсходовано, истрачено, исчерпано, и теперь он окончательно превратился в прошедшие дни. Отдышавшись, капитан все же уговорил себя подняться. Медленно двинулся в сторону кухни, мутным взъерошенным призраком в растянутой майке и мятых серых кальсонах, ощущающим под ногами палубу корабля, угодившего в шторм. Пошатываясь, кое-как пробирался по полутемному коридору. Унизительно хватался одной рукой за стену, а другой придерживал ребра, под которыми, привычно ввинчиваясь, саднила не отпускающая ни на миг боль. Он уже давно не прислушивался к внутренностям, опасаясь обнаружить слишком явный обратный отсчет злосчастной глубоководной мины, которая таилась в центре живота, наполняла его тело и дни нарастающей свинцовой тяжестью, а иногда срывалась с места, принималась бродить кругами, пускалась в пляс, усиливая слабость, растравливая лихорадку.
Сумеречный, сбивчивый путь по коридору казался бесконечным, истязающим, как в маленьком заунывном аду. Признав себя завершившимся, капитан отстраненно умывался, точнее, расплескивал воду хрустальными колючими каплями по небритому лицу. Ни о чем не хотелось раздумывать. Ничего не хотелось подмечать. Только вслушиваться в назойливую тишину дня, отделившегося, отдалившегося, совсем чужого, к которому он непричастен.
На правой щеке от уха до уголка рта так и не расправились две глубокие складки от подушки. Неухоженные усы торчали клоками. Белки глаз казались почти желтыми. В правом лопнувший сосудик растекся алым извилистым руслом крошечной реки. Капитан поскорее спрятал взгляд в струе воды, рассыпающейся в ладонях бесцветным ледяным веером.