В последнее время, приехав в городок, художник подолгу сидел на набережной в заводской зоне, где редко встретишь гуляющих и даже случайных прохожих. Он часами сидел на чугунной скамейке и безотрывно смотрел на тот берег реки, где громоздились ржавые склады и четыре портовых крана. Иногда краны, поскрипывая, медленно сгружали уголь с товарных вагонов в трюм длинной неповоротливой баржи. Едва различимый человек в синем форменном комбинезоне и ярко-оранжевой каске поливал гору угля водой из шланга, чтобы по округе не разлеталась черная пыль, насыщающая ветер перечной горчинкой. Неизвестный художник целый день разглядывал порт на той стороне реки, подмечая неуловимый ход времени и признаки приносимых им перемен.
Говорили, что в своем монументальном цикле о запустении и распаде художник отважился завершить только четыре картины. Все остальные он так и не решился закончить, предоставив каждой неуловимую возможность продолжения, легкую обратимость, зыбкий лучик надежды. Утверждали, что именно в этом заключается его неожиданно найденный и крепнущий стиль. Многие были уверены, что, благодаря умышленной незавершенности картин, неизвестный художник со временем обретет мировую славу и свое заслуженное, выстраданное имя.
Мало кто догадывался, что на самом деле каждый раз, когда художник завершал картину, каждый раз, когда он наносил последний мазок на полотно, рассказывающее о неуловимом разрушении и ветшании городка, с ним приключалось что-нибудь неприятное и непредвиденное. После окончания первой картины цикла художника покусала дворовая собака. Она набросилась на него у ворот лицея. Выскочила из темноты, долго лаяла, угрожающе обнажая лиловые десны. Она кидалась нетерпеливыми скачками, все-таки сумела прокусить джинсы на левой ноге и алчно вцепилась художнику в голень, будто защелкнув замок злых блестящих клыков.
После окончания второй картины монументального цикла три мучительные ангины истязали художника почти без просветов, одна за другой.
После окончания третьей картины его настигла и довела до больницы аллергия на тополиный пух. Неизвестный художник лежал под капельницей, окруженный белой трепещущей пустотой, пропахшей хлоркой и стерильными бинтами.
Завершив четвертую картину, он решил обхитрить необъяснимую и неприятную закономерность. Старался быть осторожным и осмотрительным. Принимал на ночь таблетку аспирина. Двигался медленно и степенно, опасаясь поскользнуться, поперхнуться или нечаянно подвернуть ногу. Он даже на некоторое время забросил велосипед. И переходил шоссе по пешеходному переходу, внимательно озираясь по сторонам. Как-то раз вечером он выпил вина. Потом задумчиво мыл стакан на кухне. Граненый винный стакан на невысокой ножке неожиданно лопнул у него в руке. Два острых осколка впились в ладонь неизвестного художника, и через секунду раковина была в крови. С тех пор художник боялся завершать картины ветшания и тлена. Он умышленно и суеверно оставлял в каждой некоторую недосказанность. Боязливо останавливал и отстранял от холста кисть, норовящую прорисовать все до мелочей. Поговаривали, что из-за этого в столице у него появилось имя. Однажды оно вспыхнуло, возникло и теперь часто мелькает на страницах газет по случаю выставок и биеннале.
Несмотря на неожиданную славу, художник по-прежнему часто приезжает в городок. Он все так же часами сидит на пустынной набережной в заводской зоне. Смотрит на ту сторону реки, наблюдает ленивые передвижения кранов, проплывающие мимо катерки и старается уловить неукротимый ход времени. Он по-прежнему носит твидовую фуражку, купленную в магазинчике шляп на пятиконечной площади с памятником в те далекие безымянные дни, когда еще никто не догадывался и не подозревал о его существовании. Он помнит, что медлительная продавщица шляп всегда подбирает головные уборы под цвет глаз. И, конечно же, художник по-прежнему разыскивает в городке разрушенные дома, покосившиеся ворота доков, заброшенные портовые склады, умирающие липы.
Как ни странно, единственным человеком, которого капитан встретил в тот день во время своей последней прогулки к морю, оказался этот чудак-художник. Они никогда не были знакомы, но знали друг друга в лицо и давно здоровались за руки. Капитан и на этот раз пожал узкую холодную руку художника, напоминавшую выброшенную на берег рыбу. Капитан немного стеснялся стариковского вязаного джемпера, который Лида все же заставила надеть (поймав его в коридоре, она сначала причитала, упрашивала отложить прогулку, но потом умолкла и только качала головой, будто провожая мужа в последнее плавание). Стараясь скрыть одышку, капитан бодро попросил у художника сигарету. Он впервые в жизни просил сигарету не для того, чтобы курить. Хотелось, чтобы сигарета сопровождала его в последней прогулке к морю, дразня и подбадривая хотя бы одной запретной затяжкой. Ему казалось, что сигарета в кармане создаст мимолетную убежденность, будто все по-прежнему. На ходу ее можно будет мять и крутить в пальцах, как всегда, как раньше.