На пустынном берегу подслеповатое небо напоминало замешенный на молоке бетон. Море накануне зимы обрело сизый, заточенный до остроты оттенок. Цветным пятном его рассекал тут – ярко-синий катер береговой охраны, там – зеленый рыбацкий траулер. Напомнив, что сегодня будний день, сладковатый выдох рыбоконсервного комбината окутал сизой дымкой широкий песчаный пляж, усыпанный ссохшимися водорослями и камешками, что расставлены прибоем в идеальном порядке, будто шашки в начале партии.
Он прислушался: море ревело диким зверем, булькало, бултыхалось, плескалось, всхлипывало. Само для себя оно было и речью, и молчанием. Он вспомнил: чтобы у моря что-нибудь найти или понять, надо выйти на берег несколько раз, нанизывая на себя истины, постепенно складывая осколки впечатлений. Он знал: когда ты один на берегу, все, с кем ты мысленно говоришь или к кому ты молчишь – рядом с тобой. Но в этот день рядом с ним на берегу не было никого.
На горизонте, по свинцовой неулыбчивой глади неприметно ползла баржа. Заметив ее, капитан на мгновение застыл, как всегда припомнив, что каждая из них носит человечье имя, названа в память о летчике, герое войны, знаменитом враче или ученом. Когда капитан думал о сухогрузах, неторопливо перевозящих из страны в страну уголь под именем некогда существовавшего на земле человека, ржавая лента тоски ложилась на его сердце, будто шкив, норовящий задействовать в большом непостижимом механизме. Ледяная лента тоски, вызывающая отчаянное сопротивление. Вот и сейчас, с трудом взяв себя в руки, он волевым усилием успокоился, глубоко вдыхая через нос и резко выдыхая через рот, как советовал ему доктор Ривкин. Осознанный вдох, солоноватый и влажный. Размеренный, осмысленный выдох, совпадающий с шуршанием набегающих волн. Дышать, чтобы жить. Дышать через силу, чтобы по возможности, из слепого упрямства, длить свои дни.
По дороге он мечтал шагнуть на мокрый песок, опуститься на корточки, дотронуться до шипящей кружевной кромки волны. Погладить напоследок море и поблагодарить за то, что оно сбылось в его жизни. Теперь, оказавшись на пустынном пляже, капитан неподвижно стоял на продрогшем белом песке, чувствуя подошвами солоноватую рассыпчатую сырость. Волны шли к берегу, нагоняемые невидимым насосом, таинственным механизмом, запрятанным в глубине моря. Волны шли к берегу по бескрайнему пространству уединения, вне времени, вне смерти. И капитан смотрел на них, потеряв счет минутам, утратив память, отпустив и простив все, что теплилось у него за спиной.
Через некоторое время он обнаружил себя пробирающимся вдоль черного деревянного забора, угадывая за ним здание бывшего метеобюро, склады, столовую корабельного дока. На ходу подмечал пятна ржавчины на досках вокруг шляпок столетних гвоздей. При каждом шаге безжалостно наваливался на клетчатый зонт, больше не опасаясь сломать его. Поругивал доктора Ривкина, надоумившего проверить этот никчемный почтовый ящик. Окончательно утратив стеснение, сипел на всю округу клокочущей одышкой, будто чайник со свистком, в котором выкипела вся вода.
Окраинный проулок возле рыбоконсервного комбината был пуст, казался слегка нездешним. Ветер в нем набрасывался скачками, трепал волосы, леденил уши. Хотелось натянуть на голову капюшон штормовки и поскорее укрыться от оскаленных порывов в полутемном портовом баре, почувствовать, как в обмерзших пальцах начинают роиться обжигающие мурашки тепла. И опрокинуть рюмочку-другую, чтобы все в груди ожило, вспыхнуло и задребезжало.
Как он и предполагал, ржавый почтовый ящик с перекошенной крышкой, будто прошлогодней листвой, был забит ворохом мятых буклетов, крикливо сообщающих об открытии ювелирного салона, о скидках на сноуборды, о финальной распродаже пуховиков. Укрывшись от дождя под огромным зонтом, внушающим ему смутный стыд, капитан раздраженно выхватывал пестрые бумажки из отсыревшей пасти ящика и швырял их в оставленную возле забора картонную коробку, прилично подмокшую, до краев переполненную газетками и буклетиками. Отдельные невесомые листки кружили посреди проулка в задиристом и льдистом вихре. Прибитые каплями к тротуару, они медленно раскисали в назревающих лужах. Вдруг палец нащупал в ящике край чего-то плотного. Капитан выхватил оставшуюся пачку, сжал рукоятку зонта между плечом и шеей, начал нетерпеливо скидывать рекламки в коробку, будто сдавая карты и сбрасывая бесполезную мелочь. И скоро не без удивления обнаружил три сиреневых конверта.