С третьей попытки, через силу сосредоточившись, Дина все же сумела выбрать пластиковую упаковку безвкусной, тепличной клубники и баллон низкокалорийных сливок. В просветлевшей пасмурности предвечернего города из глубины неба Дине вдогонку бежали святые в пурпурных накидках, в лазурных покрывалах, в сиянии и серебре, точь-в-точь как на фресках Сикстинской капеллы. Могучие, сумевшие вынести свою незаслуженную, нестерпимую боль. Все преодолевшие. Строгие и милостивые святые Страшного суда. Они что-то кричали Дине вслед, что-то пели ей одной из темнеющего зимнего неба окраины. Но она не слышала их песен, не чувствовала могучего, окрыленного бега у себя за спиной. Дина смотрела под ноги, на заледенелый, усыпанный снегом асфальт. Теперь она стала лишь тенью, чьим-то мимолетным, завершившимся прошлым. Брела сквозь сумерки среди анемичных многоэтажек и горбатых пятиэтажек, совершенно неотличимых от небытия. А еще ей казалось, что сегодня она смогла бы, она бы решилась распахнуть балконную дверь у него на кухне, шагнуть на площадку, нависающую над городом, не ограниченную ни парапетом, ни бордюром, ни перилами. Сегодня она бы сумела встать посреди маленького и страшного трамплина, запрокинув голову, зажмурив глаза. Чтобы слушать шум, гомон и гудки города. Чтобы чувствовать свое одиночество и край пропасти каждой клеточкой тела. До головокружения, до дрожи, до бесконечности…
Глава вторая
1
Обычно Александра Львовна беззвучно возникала в щелке приоткрытой двери и одним цепким взглядом читала Дину, как книгу, от корки до корки. Бегло, увлеченно, подчас жестоко ухватывала опущенные уголки Дининого рта, складочку-морщинку между бровями, настороженно сощуренные, заспанные, заплаканные глаза.
Не останавливаясь, Александра Львовна без зазрения совести читала прическу, джинсы, духи Дины. От нее нельзя было скрыть легкомысленную для поздней осени бежевую сумку, взятую с собой безразлично, безрадостно. Особенно придирчиво читала соседка кольца и серьги. Знала наизусть бабушкино кольцо, в котором во время чистки обманщик-ювелир заменил бриллиант на мутный, посеревший с годами горный хрусталь. Знала серебряный перстень из пяти плывущих друг за другом рыб, втайне обозначенных Диной как пять главных любовей, из которых три уже отжили свое, вопреки ожиданиям и мечтам оказавшись мертвыми, быстро протухшими рыбами случайной привязанности и обычной скуки. Знала Александра Львовна и увесистые серьги с орнаментами, угадывая в них обманчивые приманки для уличных знакомств. Помнила выходные серьги-кинжалы, помогающие Дине обороняться от колкостей и упреков отдалившихся от нее семейных подруг. Взахлеб, с удивлением подмечала соседка замшевые ботинки, пролежавшие в кладовке две осени, а сегодня неожиданно надетые под вельветки. Читала растянутый синий свитер, более всего уместный для выгула собаки, вместо которой в жизни Дины была и будет гипоаллергенная пустота и настоявшаяся, безучастная тишина.
Целый день подстерегая ее долгожданный выход, Александра Львовна ненасытно пролистывала вечерний наряд и туфли, не чищенные с того ливня, когда Дина нетерпеливо бежала навстречу звонку, который таился в ее сердце, шлепала через парк по топкой грязи, похожей на размякшую акварель, по мутным лужам, забрызгав колготы множеством восклицательных знаков и броских вертлявых запятых.
Мастерски ухватив все буквы Дины, все ее знаки препинания и межстрочные интервалы, по-своему умело разложив, распутав и истолковав их, соседка никогда не делилась мнением о прочитанном, не докучала назойливыми расспросами, не досаждала советами, тактично помалкивая насчет всего, что уловила и поняла. Хватко прочтя Дину и даже кое-что распознав о ней по отточиям, соседка смущалась и начинала рассказывать. Совершенно неожиданное. На первый взгляд неуместное. Обычно она спешила, будто на кухне закипает варенье. Или как если бы в дальней комнате, рядом с диваном, лежала телефонная трубка и там кто-нибудь ждал продолжения беседы. Каждый раз поначалу казалось, что соседка рассказывает из скупого столичного приличия, из бесхитростного желания поделиться новостями окраинных магазинчиков, сплетнями старушечьих скамеек, слухами вечерних дворов и тесных тревожных подъездов.