Через несколько минут Дина получила мятый листочек с адресом. Он опустился перед ней на клеенку кухонного стола. Как экзаменационный билет. Как маленький запасной парус. Синей ручкой аккуратными печатными буквами на нем были написаны: город, улица, номер дома, почтовый индекс. С того самого вечера Дина стала писать незнакомому капитану в городок на берегу моря. Она часто находила его городок на карте, разглядывала единственный бульвар, изучала, как переплетаются и разбегаются улицы со странными, ничего не значащими для нее названиями. После того как Александра Львовна неожиданно умерла, Дина почувствовала себя такой нечуткой, невнимательной и поэтому отчасти виноватой. И стала отчаянно писать капитану письма обо всем, что чувствовала и видела вокруг. Как уж умела.
2
Убаюканная стуком колес, Дина засыпает на верхней полке, отвернувшись к стене, сжавшись под войлочным одеялом. Она едет в портовый городок на берегу моря по приглашению незнакомого, безнадежно больного капитана. Она едет, потому что Баба Йога сказала, что так надо. Ночью в купе она снова видит свой главный, часто повторяющийся сон.
Дине снятся канатоходцы, смиренно бредущие по канату над ущельем, между вершинами соседствующих гор, которые в этих краях называют сестрами. Их сосредоточенные лики обращены навстречу ветру, треплющему волосы, парусящему рубашки, норовящему отнять и унести с собой ленты, веревки, тоненькие ниточки, на них висит у кого – крестик, у кого – образок Богородицы, у кого – амулет.
Они медленно движутся по канату на почтительном расстоянии друг от друга, чуть разведя руки в стороны, сосредоточенно вглядываясь перед собой, оглохшие и ослепшие ко всему вокруг. Летит над ущельем вертолет, взвинчивая тишь раннего утра назойливым стрекотанием. Вдали по тропинке долины движется велосипедист в алой рубашке и соломенной шляпе, управляет одной рукой, а другой прижимает к плечу удочку в парусиновом чехле. Вдали долины пастух гонит стало коз. Где-то звонит колокол. Хищная птица парит, обнимая крыльями простор пастбищ и садов. Но канатоходцы все равно этого не видят. Их сощуренные глаза окружены глубокими лучами морщинок – солнце часто светит им прямо в души, выжигая сквозные дырочки, на которые со временем их можно будет нанизывать, словно бусины.
У подножия дальней горы полсотни строений прилеплены к камню, карабкаются по склону. По каменистой тропинке, змеящейся между лачугами, похожими на осиные гнезда, бегают босые мальчишки, женщины, закутанные с головы до пят в темные струящиеся одеяния, неторопливо носят воду, водрузив кувшины на плечи. Грузная торговка бродит по узкой улочке с неохватной корзиной дымящихся лепешек, по-птичьи выкрикивая, тяжело переваливаясь на отечных ногах.
Подвесной мост, натянутый между горами-сестрами, разрушили десять лет назад, во время войны. В день обвала моста в перестрелке погибло немало солдат и мирных жителей Того поселка, так его теперь называют в соседних селениях, лишив имени и даже не решаясь лишний раз взглянуть в его сторону. Кладбище защитников и завоевателей недолгой и бессмысленной войны между селениями, жители которых молились разным богам, расположено у южного склона Той горы. Скромные деревянные кресты. Серые камни надгробий. Штрихи и штыки разросшейся осоки, по вечерам – черное кружево листьев люпина и шиповника. Среди них в полуденную жару бродит ветер, шелестящий в сухой траве песню примирения и покоя. Говорят, ближе к полуночи среди крестов и каменных плит кладбища скитаются безутешные призраки невест-иноверок из долины, тайком явившиеся проведать своих убитых женихов из Того поселка.
До самой середины октября жирная благодатная земля долины испускает жар, будто истекая горячим, душистым потом. В полуденный зной пастбища и луга дремлют, окутанные испарениями. Кажется, что листва гранатов и грецких орехов дребезжит, что все чуть расплывается в полуденной плавящейся дымке. Или это с непривычки у Дины во сне кружится голова. И все звенит. И все стрекочет. Но одновременно, на заднем плане, ширится насупленное молчание гор. Их могучая каменная тишина.