По земле снуют юркие желтоглазые ящерицы. На валунах греются змеи. Тут и там изредка мерцает бело-голубая бабочка. Где-то вдали звенит колокол. Вздымая пыль, одинокий всадник скачет по полю. По тропинке вдоль пастбища продвигается повозка, запряженная ослом. А здесь, на склоне горы, черные стволы яблонь со столетними старушечьими горбами упрямо тянутся к небу, не утратив надежды получить долгожданный дождь и прохладный ночной ветер. Войлочные завязи не толще мизинца, по две, по три таятся в пыльной листве. Раскаленная топкая тишина окутывает серые кроны яблонь-старух. Оставшись с ними один на один, захворавший странствиями долго стоит и смотрит. Потом трогает сухую ветку, похожую на обугленный палец. Отрывает и прячет в ладони шершавый на ощупь, ломкий, хрустящий лист яблони. С этого момента тоска медленно отпускает. День за днем такой человек перестает заглядываться вдаль и часто приходит сюда, на северную окраину, помолчать наедине с тишиной Серого сада. Посмотреть, как пять крючковатых яблонь упрямо держатся за валуны склона своими корнями. И никто не покидает Тот поселок. И никто никогда не уезжает из этих мест к далекому морю.
Канатоходцев Того поселка заранее обучают падать. Только они в долине и далеко за ее пределами знают, как упасть и не разбиться насмерть от удара о каменистое дно ущелья. Искусству падать в Том поселке учат только своих, а от чужих премудрости и тайны скрывают. В этом заключается особая оборонная хитрость Того поселка. Всех его жителей перед первым шагом с земли на канат учат группироваться при падении. Учат выпускать ношу, отпускать тревогу и страх. Но самое главное – обучают сильно и яростно хлопнуть ладонями о землю за несколько секунд до удара грудью, спиной, боками. Тогда удар падения с высоты будет смягчен в сотню, в тысячу раз. И отделаешься в крайнем случае переломом ребра, вывихом предплечья, неопасным ушибом, несколькими синяками. Конечно, трещина отчаяния всегда возникает внутри упавшего, окутанная ледяным сумраком, воркованием стаи голубей, молчанием сжатых до крови губ. А потом, после падения, если оно не окажется точкой, если не сольется с последним вскриком – эту трещину заполнит море. Оно хлынет туда неукротимо, руша все на своем пути, лавиной, валами. Оно разляжется внутри горьковатым шумом, покоем и трепетом. Поэтому падавших можно без труда отличить от остальных канатоходцев. Сквозь их лица проступают холодноватые и насупленные лики морских божеств. Их поджарые тела утрачивают признаки возраста, пола, принадлежности к народам, сластолюбивые черточки, томность и лень. Все они немного похожи друг на друга невозмутимой глубиной взора, тайной запинкой испуга, горьковатыми морщинками в уголках губ, растревоженным бесстрашием.
Вход на канат охраняет сторож, бывший солдат, теперь – седеющий отец семейства. Насупленный и молчаливый, он целый день сидит на деревянной табуретке, под огромным выцветшим зонтиком от солнца. Читает газеты, пьет воду из пластиковой бутылки, отгоняет слепней веткой полыни и рассматривает всех вокруг внимательно, до самого дна. Его невозможно упросить или разжалобить. И мольбы будут бессмысленны. И подкупать его бесполезно. Пока экзамен по падению не сдан, на канат он все равно не пустит.
Искусству падать в Том поселке будущих канатоходцев обычно обучает старик с двурогой бородой. Он живет в покосившемся бревенчатом домике возле заброшенной водонапорной башни. Несколько раз во сне Дине хотелось примкнуть к канатоходцам, попробовать, каково это: медленно двигаться над верхушками деревьев, над валунами ущелья и сверкающим внизу горным ручьем. Каждый раз жители поселка не возражали, только ставили ей условие. Одно-единственное. И Дина снова отправлялась узнавать и договариваться о своих занятиях по искусству падать.