Ранним утром она взбиралась по улочке мимо лачуг и хибарок, мимо сараев, курятников и бань к бревенчатому строению, окруженному тутовыми деревьями и мушмулой. Она стучала во входную дверь специальной колотушкой, висящей на цепи возле крыльца. Стучала снова. Ждала на крыльце, вслушиваясь в шорохи и скрипы темного дома. Бродила по изнуряющей жаре, поглаживая ладонью шершавую краску, очень боясь притаившихся в зарослях многоножек и змей, заглядывала в окна, но не видела ничего, кроме разодранного кое-где пыльного тюля. Иногда она замечала на подоконнике лениво глазеющего на нее кота. Слышала вскрики растревоженной птицы, гнездо которой располагалось в ветвях соседствующих с домом деревьев. Устав от безуспешных попыток, Дина возвращалась к крыльцу. Стучала настойчивее. Сидела на ступенях, наблюдая заросшую тропинку, бочку с водой, заучивая наизусть каждый кустик огорода, каждую миску, штырь, топчан хозяйства старика-учителя. Она безотрывно и упрямо глазела на черную чугунную калитку. Но никто не открывал ей входную дверь темного дома. Никто не приходил к ней навстречу. Каждый раз, не дождавшись и не договорившись насчет уроков, снова не обучившись искусству падать, она просыпалась разочарованной, опечаленной и очень несчастной.
Дети Того поселка до совершеннолетия ходят по канату в безрукавках и жилетках, расшитых осколками зеркал. Ребенок беспечно и легко бежит на цыпочках, почти не касаясь каната, отчаянно балансируя и извиваясь из стороны в сторону, а зеркала на его жилетке тихонько позвякивают, не давая маленькому канатоходцу задуматься и замечтаться. Со стороны жителям долины кажется, что дети Того поселка бегают по канату в зеркальной чешуе, рассыпая по дну ущелья, по пастбищам и лугам солнечные всплески, слепя солнечными зайчиками глаза случайным наблюдателям, тайным надзирателям, любопытным пастухам и прохожим.
Дети Того поселка обучаются мастерству падать, играючи, с лету ухватывая все премудрости падения, вплоть до главного, жизненно важного удара ладонями оземь за пару секунд до удара всем телом. Дети относятся к падению легко и беспечно. Они сидят в тесной полутемной комнатке старика-учителя неугомонным рядком. Они слушают, разместившись шумной непоседливой стайкой на домотканом коврике, перекатывая за щеками леденцы, цокая языками, почесываясь, поигрывая сжатой в кулачке монеткой. Они кивают, слушая вполуха тихие речи старика о том, как правильно группироваться во время падения. Внимая его объяснениям, дети ненасытно улавливают далекие и манящие гудки поездов и, возможно, даже шум моря, которое наверняка есть где-то там, и еще дальше, за горами, за долинами, ущельями, пастбищами, лугами, за многие сотни километров отсюда.
На южной окраине Того поселка, возле кладбища жертв войны, в небольшом каменном доме живет женщина по имени Улья. Из окон ее террасы видны заросли и верхушки крестов. Бабочки и стрекозы целый день беспечно мерцают над могилами жертв, завоевателей, захватчиков и ополченцев той войны.
Женщина по имени Улья редко выходит из дома. Ее почти не видно на улочках. У нее в саду свой колодец. У нее во дворе – печь, на которой можно жарить баранину и готовить плов. Торговки каждое утро приносят ей овощи, лепешки и сыр. Почтальон и разносчик каждый вечер приносят с вершины соседней горы-сестры и из дальних селений газеты, стиральные порошки, лекарства, отрезы материи на новые платья. Маленький низкий дом Ульи окружен садом гранатовых деревьев и грецких орехов, окутан молчанием, которое сильнее шелеста листвы и шума ветра в сухих травах кладбища. Молчаливый дом скрывает и утаивает происходящее внутри плотно задернутыми шторами, опущенными камышовыми жалюзи. Некоторые любопытные утверждают, что видели в освещенном окне мужской профиль. Другие шепчут, будто по ночам не раз слышали в таинственном доме Ульи смех множества людей. Но никто точно не знает, с кем живет Улья, с кем она разговаривает, смеется и слушает музыку по вечерам.
Пару раз в месяц женщина по имени Улья все же появляется из своего райка, в синей шляпе, похожей на кувшин с обветшалыми полями. Укутанная в серо-голубые шелка, придающие ей сходство с голубем, она струится по улочке, кивает встреченным торговкам, машет рукой старушкам, курящим на балконах, и белотелым матронам, томно уплетающим ягоды на верандах своих лачуг. Приблизившись к оставшимся от моста чугунным опорам, Улья улыбается глуховатому сторожу. Она идет по канату в своей тяжеленной шляпе, в которой таится гнездо диких пчел. Она идет по канату плавно и медленно, стараясь не делать резких движений, ничего не подмечать, ничему не удивляться. Как и другие канатоходцы Того поселка, чуть разводит руки в стороны и, легко балансируя, движется над пастью ущелья.