Клубок яростных прибрежных ветров исхлестал ей щеки тысячей пощечин, исколол шею и лоб тоненькими иголочками серебряных плавников. Дина продрогла, сжалась от пронизывающего холода, но все равно стояла, вытянувшись в струну, вглядываясь в даль моря. Ничего оттуда не ожидала. Ничего для себя не просила. Только смотрела, жадно, ненасытно, стараясь запомнить этот уходящий вдаль пустынный пляж, редкие качели, турники, раздевалки, вспыхивающие ярко-синими и желтыми пятнами среди белого песка.
Черные клочки водорослей напоминали подмышки спящих русалок. Силуэт Сварливой скалы вдали казался статуей стража ветров. Дина смотрела на море, стараясь вобрать в себя хотя бы его частицу, чтобы море отпечаталось дагеротипом, стало запасным выходом, тайной комнатой, в которую однажды можно будет уйти навсегда. Только сюда, только в холодноватую и пасмурную приморскую вечность наметила она уйти в самом конце – без сожаления, без страха, без обид. Именно так она хотела бы завершиться когда-нибудь, не скоро.
Потом Дина рассмеялась от своих неуместных, старушечьих мыслей. Спрятала лицо в ладони, почувствовав, какие же ее руки горячие по сравнению с влажной чешуей ветра. Скользнула еще раз ненасытным взглядом от берега до самого горизонта. А потом решительно и даже чуть игриво крутанулась на каблучках, повернулась к морю спиной, сорвалась и побежала прочь, утопая ногами во влажном белом песке. Убегала от моря, с каждым шагом чувствуя спиной его могучие вдохи и выдохи. Убегала от назревающего урагана, преодолевая его призывный сизый шепот, который сильнее любого окрика и любого зова.
Кое-как пересиливая тягу моря, она устремилась туда, где вдоль набережной лепились деревянные домики с запертыми ставнями. Издали среди них угадывалась заколоченная до весны лавка приморских товаров, пустая кондитерская с качающимся на цепях кренделем, заколоченный цветочный магазин с нарисованными на стенах маргаритками. Дина как будто уловила горьковатый аромат шоколада, вплетенный в него завиток корицы, печеных яблок, жженой карамели. Она уже отчаянно грезила о маленьком приморском баре, где можно будет согреться. Сесть за почерневший от времени столик у низкого оконца с мутным стеклом. Сжать в промерзших ладонях обжигающие бока чашки. Отхлебывать по крошечному глоточку, обжигаясь безбрежной горьковатой сладостью после пощечин ветра.
От бега ее волосы разметались по плечам. Вьющиеся влажные пряди окаймляли сияющее лицо. Она сорвала с шеи изумрудный платок и со всей силы сжала его в кулаке. Ее глаза разгорелись от близости моря, от преследующего ее клубка приморских шквалов с колючей серебряной чешуей. На бегу ее ноздри ненасытно раздувались от жажды продолжения, от любопытства, от нетерпеливого интереса, что же будет дальше.
Дина бежала, тоскуя от отсутствия капитана, от невозможности рассказать ему об этом дне, о ракушке, найденной на берегу и теперь упрятанной в карман пальто, о мокрых песчинках, оставшихся на ее пальцах. Будто бы ей навстречу из ряда строений набережной вынырнул приземистый темно-зеленый дом с почерневшей черепичной крышей. На ветру над крыльцом угрожающе раскачивалась и оглушительно скрипела вывеска в виде золоченой трубы граммофона. Подбежав ближе, Дина разглядела в незапертой витрине несколько патефонов, проигрыватель, пожелтевшую афишу концерта. Она подумала, что здесь можно будет прослушать пластинку. И тут же протянула руку к деревянной двери со старинной резной ручкой.