Потом Марк впервые в жизни познакомился с вечностью. Сумел ее распознать, уловить и распробовать. В какой-то момент он устал. Распрямился, чуть потянулся, расправил плечи. Время в этот момент как будто слегка запнулось, вспыхнуло и перестало существовать. Он задумчиво и бесцельно повернул голову в сторону витрины и увидел на улице, под пасмурным сизым небом, девушку с развевающимися каштановыми волосами. Она бежала по набережной на фоне взбешенного моря. В синем пальто. С сияющим от бега лицом. Марк подумал, что она похожа на госпожу ураган. С самого детства, слушая рассказы отца и заходивших в лавку моряков, он именно такой и представлял себе необузданную госпожу Алевтину. Неотразимой. Сияющей. С большими зелеными глазами. Теперь она бежала по набережной, приближаясь все ближе к крыльцу его лавки. В разметавшемся на ветру пальто. С изумрудным платком в руке. Этот бег на ветру и был той нечаянной вечностью, с которой неожиданно познакомился Марк. Даже если бы девушка и в самом деле была госпожой ураган, он готов был простить ей, с первого взгляда, разбитые стекла витрин, сломанные вывески и даже пропажу старика-отца… А потом Марк заметил пластинку, которую девушка прижимала к груди.
Через минуту, на всякий случай ворча что-то про штормовое предупреждение, он уже торопливо отпирал дверь, жестом приглашая девушку поскорее укрыться от ветра. Она изумленно замерла на пороге, а потом долго растерянно бродила среди стеллажей, рассматривая собрание патефонов и радиол, окутанная звенящим мягким теплом, околдованная запахом отживших времен и отслуживших свой век вещей. Он, как бы слегка снисходительно, сообщил, что, вообще-то, на этой неделе лавка закрыта. И принес ей кофе в крошечной фарфоровой чашке. А потом принес молоко в крошечном фарфоровом молочнике. И чуть горчащее имбирем печенье. Он бережно высвободил ее пластинку из серого конверта. Привычно рассмотрел на свет, как закругляются одна за другой черные беговые дорожки музыки. Он выбрал патефон в синем прорезиненном чемоданчике. Щелкнул замочком, откинул увесистую крышку. Поставил пластинку. Установил иглу. И через мгновение лавка наполнилась треском, как будто в разные стороны посыпались снопы искр, разлетелись разноцветные бисерины и острые крупинки гравия. А потом музыка, таившаяся так долго, ждавшая своего часа годами, наконец вырвалась на свободу. Расправив все свои складки, раскинувшись повсюду, она оказалась медленной и задумчивой песней без слов. Труба мечтательно устремлялась вдаль, вторя ей, скрипки тосковали о чем-то. И Дина, уже чуть-чуть согревшись, думала об именах ураганов. А Марк, облокотившись о стойку возле кассы, думал об именах выживших в шторм кораблей. Их молчание было таким долгим, и совсем скоро оказалось, что оно имело две половинки, которые неожиданно совпали. Песня без слов длилась и длилась, заполняя собой все уголки помещения, все трещинки собранных здесь музыкальных шкатулок и радиол. И труба мечтала, и скрипки всей стаей цикад старались не отставать, и кларнет пел пронзительно и нежно, заглушая рев ветра и шум беспокойного моря за мутным стеклом витрины.
Через несколько часов по радио сообщили, что, вопреки многочисленным прогнозам метеорологов, ураган обошел городок стороной. То ли буйная госпожа Алевтина на этот раз обозналась и перепутала дорогу, то ли она умышленно выбрала другое место для своего безудержного разгула. Ворвавшись в соседнюю бухту, она принялась озверело валить там лес. Выкорчевывала из земли столетние сосны, выдирала с вершины утеса кустики, вылущивала огромные камни и всю ночь напролет раскидывала их по сторонам.
Будто почувствовав, что сильнейший ураган наконец оставил городок без внимания, горестная душа Хоря ненадолго обрела покой, затаившись в темной прихожей старого маяка. Радиоприемники из коллекции долговязого Якова, занимающие три стены радиостудии детского центра, наперебой наигрывали песни, тараторили новости, тихонько бормотали рекламу. И даже знаменитый приемник, собственноручно смастеренный дедом Якова, тоже тихонько шипел вальс, без каких-нибудь предостерегающих шумов и помех, лишний раз доказывая, что море спокойно. Младенец-ветер напоследок ударил по струне погремушки-флагштока, оборвал мелодию и уснул в черных кронах приморской аллеи. И безрукая старуха-скала сварливо молчала, прислушиваясь к тишине над самой серединой моря. И чайки скользили в сумерках над суровым свинцовым безмолвием.