Потом гитару привез Саня. Инструмент на днях упал со шкафа, и Сане показалось, что где-то в корпусе появилась незаметная трещина. Мы пили чай, Саня по секрету сказал, что у него и его девушки будет ребенок. Стараясь быть бодрым, он витиевато рассуждал, но мне все-таки удалось понять, что любовь – бесформенное чувство, которое при умении правильно распорядиться можно воплотить в нечто материальное, горы свернуть, принести плоды. В тот вечер Саня оставил гитару у меня. Потом была свадьба, у Сани родилась дочка Настя. И гитару теперь некуда девать в маленькой квартирке, забитой младенцем, родителями, пеленками, двумя собаками, Саней, его любовью и младшей сестрой.
На днях заезжал Юн со своей электрогитарой. Развалившись в кресле, он сказал, что зимой переедет к своему парню в Норвегию. Он пил кефир, украсивший его верхнюю губу тоненькими белыми усиками, и объяснял, что настоящая любовь может быть только у людей, которые находятся на одной и той же ступеньке духовной лестницы, понимают друг друга, равны интеллектуально, а возраст, национальность и пол не имеют никакого значения. Уходя, он попросил спрятать его электрогитару до лучших времен.
И тогда моя квартирка окончательно превратилась в дом оставленных, молчащих гитар. Они лежат на шкафах, они таятся на полках кладовки. Тихие, в черных гробах, в коричневых кобурах. Они и по сей день терпеливо и хладнокровно ждут своего часа. Часа, когда любовь пройдет и на ее месте возникнет горечь и злоба. Часа, когда на месте умершей любви будет только боль и жажда мести. Или отчаяние и пустота. И тогда оставленные гитары вырвутся из своих черных гробов, из коричневых кожаных кейсов. И запоют о предчувствии новой любви. О чем-то еще бесформенном, еще необъяснимом. О том, что маячит далеко-далеко, отдаваясь в артериях, согревая теплом. О пока смутном, но волнующем, как скорая весна, как предстоящая поездка к морю. Об этом призраке, который вечно маячит где-то там и потом. Возможно, эта песня оставленных гитар будет лучшим, что есть в мире. Лучшим из того, что можно рассказать о любви.
В моем доме живет большая белая раковина, курортный сувенир. Обычно она лежит на полке, среди книг. Ее нетрудно представить среди морских звезд, значков, памятных футболок где-нибудь на набережной, когда по берегу безостановочно струится разморенная солнцем толпа, а постукивание вьетнамок и голоса торговок создают усыпляющую курортную песнь.
На самом деле моя большая белая раковина – телефонная трубка. Стоит приложить ее к уху, сквозь помехи линии, щелчки, гудки и выкрики чужих разговоров на том конце провода отчетливо слышится голос моря. Издалека, из низины, окутанной сумерками, оно шепчет тихий призыв на языке ветра и волн.
Иногда кажется, что я живу от моря до моря. Когда после нескольких лет уставшая от брусчатки, асфальта, бетона, паркета, кафеля босая нога ступает на прибрежный песок, приходит спокойствие закончившейся главы. Море распахивается повсюду, заслоняет собой все, врывается внутрь. Оно тихо колышется в бескрайней чаше, переливаясь миллионами бабочек-бликов, шепча пеной, поблескивая на отмели стайками мальков. Море перекатывается ракушками, камнями, полированными осколками стекол. Оно снисходительно шумит приветствие на своем языке. В глубине его бескрайнего изумрудного глаза скрыты мудрость и сила. Ему не надо ничего рассказывать, ни в чем признаваться. Да и перед ним не нужно извиняться или оправдываться, – оно и так заранее знает, что было, что есть и как будет.
И тогда остается только уронить на песок полотенце, поскорей сбросить вьетнамки, поглубже вдохнуть горьковатого, улыбчивого ветра, пропитанного солью, водорослями, чешуей. И побежать навстречу. По камням, песчинкам, осколкам ракушек. По клочкам водорослей, по мокрому песку, по пенной кромке волны, с брызгами, все дальше и дальше. Чтобы оторваться от земли, поплыть над бездной, нырнуть ко дну, зачерпнуть горстку сияющих камешков и попытаться раскрыть глаза в переливчатой первобытной глубине, откуда берет начало жизнь.